Мертвец

Глава 8

Я был в шоке, когда вышел из дома. Не в унынии, не в ностальгии, а именно в шоке.

Мужчина с "Мустангом" и в трусах с зеркалом заднего вида был в моем доме, и мне хотелось сказать ему, чтобы он убирался, иначе я его заставлю. Мне было плевать, что он предъявит документы на собственность, я был готов проскочить мимо него, запереться в своей комнате и врубить рок.

Все еще не оправившись от потрясения, я поступил разумно и ушел. Может, было бы разумнее задать вопросы, но я поступил так, как поступил. Отдайте мне должное. Я всегда мог вернуться позже, когда успокоюсь.

Не зная, куда идти, я побрел по старому району, узнавая знакомые места, но замечая и множество изменений. Много машин, которых я раньше не видел. Новая крыша на доме Санчесов. Железные ворота на углу. Исчезнувшая пальма.

Постепенно у меня начало складываться ощущение, что это уже не мой район.

Вишенкой на торте стал совершенно новый стадион на месте "Оранж Боул". На месте знакомого ржавого "ведра", гладкое здание. Мое ржавое ведро. Такие вещи не меняются за один год.

Рядом со мной заурчал, открываясь, припаркованный "Фиат". Я никогда раньше не видел эту крошечную машину, и я имею в виду не то, что она стояла в нашем районе. Я имею в виду, что никогда раньше не видела эту модель. В машине никого не было, поэтому я развернулся и пошел дальше, и тут я увидел, как ко мне приближается фигуристая красотка.

Эта девушка была великолепна. Супермодель с латиноамериканскими чертами. Это не просто намек на большую попу, хотя у нее она была что надо. Она была невысокой, загорелой, с длинными прямыми волосами, уложенными как парик. Я не мога как следует рассмотреть ее фигуру, потому что на ней были свободные спортивные штаны, но по тому, как сидела ее блузка, было очевидно, что у нее большая грудь.

Но главной изюминкой этого ансамбля было ее лицо. Пухлые губы, родинка в стиле Мэрилин Монро слева над верхней губой и темно-карие глаза с такими же темными бровями, которые так и манили. Я не мог не восхищаться этой девушкой, несмотря на ее скромный наряд.

Она с любопытством смотрела на меня, пока шла навстречу. Я не сбился с шага, постарался не выказывать особого восторга и даже подмигнул ей, когда она подошла ближе. Это вызвало у нее недоуменную улыбку.

Я не знал, хорошо это или плохо.

Я шел дальше, слишком погруженный в свои проблемы, чтобы что-то предпринимать. По крайней мере, так я себе говорю. На самом деле я просто струсил и ничего не сказал. У этой девушки было лицо дивы. Для меня, прежнего (без мускулов), это было устрашающе. Мне нравилось притворяться, что я невозмутим, но на самом деле я был не таким уж невозмутимым.

— Франсиско? — раздался позади меня певучий голос. — Это ты?

Я резко обернулся, слишком резко, подняв левую руку, а правую сжав в кулак. Это был рефлекторный защитный жест, из-за которого я выглядел как придурок. Я не мог винить себя за то, что немного переполошился, но как отреагирует она? Девушка приподняла бровь, и недоумение на ее лице сменилось шоком.

— Это ты!

Она сделала несколько поспешных шагов в мою сторону. Я попятился и выставил руку, чтобы ее остановить. Я не знал эту женщину. Она увидела мою реакцию и застыла на месте. Шок на ее лице сменился облегчением, а затем страхом.

— Кто ты такая? — спросил я, оглядывая улицу в поисках опасности.

— Ты меня не узнаешь, Циско? — она слегка качнула головой, произнося мое имя, как это делают женщины в кино, когда хотят показать, что им что-то не нравится. Вот только в ее голосе не было ничего подобного, только легкая обида. — Милена. Лучшая подруга Селесты.

Все вернулось на круги своя. Моя сестра и Милена Фуэнтес были неразлучны. И теперь, когда она упомянула ее имя, все стало слишком очевидно. Я тут же расслабился.

Милена и Селеста всегда были немного полноваты. Никто бы не осмелился назвать их толстушками (особенно в моем присутствии), но никто не мог отрицать их природную красоту. У Милены была такая очаровательная улыбка, что она сводила мужчин с ума. Думаю, она была в меня влюблена, потому что я всегда их защищал. Но мы были на восемь лет старше, и я не гонялся за старшеклассницами.

Но сейчас с Миленой возникла большая проблема. Ей уже не шестнадцать. Девушка, стоявшая передо мной, похудела, но формы остались. Она округлилась и держалась как женщина, и выглядела совсем не такой невинной и застенчивой, какой я ее помнил.

Это определенно была лучшая подруга моей младшей сестры, но не та Милена, которую я знал.

— У тебя теперь грудь есть, — только и смог вымолвить я. Это верно. Циско Суарес может быть очень обходительным.

На ее лице мелькнула улыбка, но она тут же ее спрятала.

— Это первое, что ты заметил?

Ее глаза сверкнули и сузились, и было не похоже, что она флиртует. Она резко развернулась ко мне, и в ее глазах вспыхнула ярость. Я не знал, чего ожидать, поэтому, когда она толкнула меня обеими руками в грудь, я решил, что мне повезло.

— Я была на твоих похоронах, придурок!

Я быстро понял, что на ее лице отразились боль и гнев. Озадаченность была вполне объяснима. Но в то же время я почувствовал облегчение, как будто не только я нуждался в ответах.

— На моих похоронах...

Она пристально смотрела на меня, и ее взгляд из дружелюбного стал холодным.

— Все это время я думала, что ты умер. После всего, что случилось. А ты просто появляешься в капюшоне и подмигиваешь мне?

— Я... — У меня чуть не перехватило дыхание. Но я откашлялся. Стряхнул с себя это наваждение. Взял себя в руки. — Я не знал, — слабо возразил я.

Это заставило ее замолчать. Должно быть, она что-то прочла по моему лицу. Хотел бы я, чтобы она объяснила, что именно, потому что я понятия не имел. Я должен был сохранять спокойствие и держать все под контролем, как в фильме "Одиннадцать друзей Оушена". Но вместо этого я не знал, что и думать.

— Сколько я уже мертв? — спросил я, вспомнив тонкие плоские экраны в отеле и портативные экраны у бассейна. Даже новенький "Фиат" в трех метрах от меня.

Милена сглотнула. Ее гнев утих, сменившись коктейлем из ярости и сочувствия с капелькой удивления.

— Десять лет, — прошептала она.

У меня снова перехватило дыхание, что само по себе глупо, потому что на повышенных оборотах машина едет медленнее, чем на пятой передаче. Но я все равно споткнулся, охваченный тревогой.

Десять. Чертовых. Лет.

Я ущипнул себя. Перепроверил пульс. Определённо жив, и, скорее всего, это не сон. Я был мёртв десять гребаных лет, а мир продолжал жить без меня.