Страница 7 из 74
А вот из рассказа старика о сегодняшних событиях, в которых я (а вернее тот красноармеец, в тело которого я вселился) был непосредственным участником, старался ни слова не упустить. К слову, находился я в Белорусской ССР, в деревне Сокольничи, что рядом с городом Кричев. До него отсюда рукой подать.
Сегодня фашистская танковая колонна пыталась пройти по мосту через речку Добрость, чтобы сходу взять город — крупнейший местный транспортный узел. Именно в Кричеве сходились железнодорожные линии, ведущие на Оршу, Могилев, Рославль и Унечу. Контроль над ним открывал немцам прямую дорогу для снабжения всей группы армий «Центр» по железной дороге.
И тут, неожиданно для фрицев, один-единственный артиллерист из одной—единственной маленькой пушки-сорокапятки, замаскированной во ржи, остановил всю колонну. Подбил головной танк, создав пробку на мосту, потом замыкающий — поймав всю колонну в капкан.
Целых два с половиной часа он сдерживал немцев в одиночку! Фрицы думали, что там спрятана целая батарея. Палили из всех пушек и миномётов — перепахали взрывами всё поле. А этот боец, прежде, чем погибнуть, сумел одиннадцать танков подбить и семь танкеток поменьше! А супостатов, как поведал мне дед, так чуть не с полсотни полегло в том бою.
И пока немцы пытались растащить пробку на мосту, их главный распорядился похоронить героя (то есть уже меня, перенёсшегося неведомым образом в его тело) со всеми военными почестями. Как раз его-то речь я уже слышал. Вот дед Трофим и принёс меня в баню — обмыть и переодеть в чистое перед погостом. А я — возьми и оживи против всех законов природы.
Я слушал деда, кивал, стараясь вникнуть во все детали — а старый всё время на меня косился. Сначала я думал, что старикан просто не может отойти от шока — но нет — дед Трофим всё чаще замолкал на полуслове, всё пристальнее меня разглядывая, буквально тараща свои подслеповатые глаза.
— Что ты на меня так смотришь, отец родной? — Не выдержал я наконец. — На мне узоров нету, и цветы не растут! — Выпрыгнула вдруг из памяти до боли знакомая цитата из «Ивана Васильевича», пришедшаяся как нельзя к месту. — Ты на мне дыру протрёшь.
Дед даже подпрыгнул на месте, словно я его укусил, а затем подскочил с пола и ткнул меня своим пальцем прямо в окровавленный бок.
— Ой, батюшки… — прошептал он, и перекрестился. — А где же… — прошептал он, и голос его основательно дрогнул. — А где же раны-то твои, сынок?
— Какие раны? — нахмурился я.
— Да все, какие были! — всплеснул руками дед, и голос его опять сорвался на сип. — Я тебя, соколик, когда раздевал-то — на тебе места живого не было! В клочья тебя осколками посекло. Дырьев, что в том решете…
Я провел руками по скользкому от размокшей крови телу — ни раны, ни даже царапины не нашел. Даже в боку, где, по словам деда, «дырка была, ладонью не закрыть».
— Ой, батюшки святы… — снова прошептал дед Трофим, и теперь в его голосе плескался такой восторг, что и не передать. — Чудо Господне в тебе явлено! Нам на защиту, супостату на погибель! Я своими глазами раны видел! — произнёс он, вновь тыча в меня пальцем. — Я свои персты в них вкладывал, когда тебя обмывал! — Дед осел на полок и, кое-как пристроив свою хромую ногу, снова начал истово креститься. — Чудо… — шептал он, и по его лицу текли слёзы. — Чудо, явлено… Чудо Господне… Не только воскрес, как Христос, но ещё и раны исцелил…
— Тихо, отец, не мороси! — прикрикнул я на старика, услышав, что кто-то приближается к бане. В мутное окошко ничего видно не было. — Вдруг фрицы идут проверить?
Так и вышло — едва я растянулся и замер на полке, размазав кровавые сгустки по телу, дверь бани распахнулась, и раздавшийся недовольный голос бросил по-немецки:
— Wie lange brauchst du noch, du alter Sack? (Как долго еще будешь возиться, старый пердун?)
[1]
«Heldengrab» (могила героя) — в немецкой военной традиции это особое, официально признанное почетное захоронение воина, павшего в бою.