Дотянуться до легенды

Глава 13

Под конвоем нас сопроводили к какой-то землянке, расположенной чуть в стороне от основного расположения части. Завели внутрь, закрыли за собой дверь и оставили подле неё часового. Землянка оказалась тесной, сырой и сделанной на скорую руку.

Убогий интерьер был мне до боли знаком, как, впрочем, и любому бойцу, кому довелось провести немало времени на передке. Хоть и пробежали десятилетия между этой войной и той, о которой я никак не мог вспомнить, но военные землянки так и не изменились.

Пахло здесь влажной землей, дешевым табаком-махоркой и легко узнаваемым кисловатым запахом человеческого пота и немного кровью. Теперь вот, с нашим здесь заключением, будет еще благоухать и Душатинской трясиной. Но, к счастью, мы к этим ароматам успели принюхаться.

Бойцы тут же без сил попадали на сколоченные вдоль стен широкие нары, только старшина уселся с самого края, привалившись спиной к стене и положив пустые руки на колени. Никто не роптал — все слишком вымотались, да и понимали, что так и должно быть с распростёртыми объятиями их никто встречать не будет.

Прошло минут сорок, когда дверь, сколоченная из толстых необструганных досок, со скрипом распахнулась. На пороге появился тот самый молодой особист с перебинтованной головой.

— Дорохов! На выход! — распорядился он.

Матвеич спокойно поднялся, поправил ремень, пилотку и, слегка прихрамывая, шагнул за порог. Дверь за ним зарылась с тем же мерзким звуком. Нервное напряжение в землянке нарастало — все прекрасно понимали: вот сейчас и начнется та самая «фильтрация». Память на этот счет мне была доступна, и я прекрасно помнил, как в моем времени в документалках и прессе рассказывали об этих процессах.

Проверкой занимались Особые отделы дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Обстановка была накалена до предела. Фронт рушился, немцы непрестанно давили, продвигаясь вперед, создавая котлы. Особисты работали на износ, выискивая шпионов, дезертиров и «трусов».

В такой нервной обстановке у них не было времени на долгие разбирательства — каждого бойца, вышедшего из окружения, по умолчанию, считали подозрительным, пока было не доказано обратное. Конечно, случались фатальные и трагические оплошности, ломавшие людям судьбы. Но я наделся, что в нашем случае всё будет иначе.

— Ну, Матвеича-то точно отпустят, — тихо сказал Савелий, вытирая потное лицо рукавом. — Не может такого быть, чтобы не отпустили…

Никто ему на это не ответил, и здоровяк принялся мерить шагами тесное пространство землянки. а мы продолжали ждать. Время взаперти тянулось предательски медленно. Кто-то из бойцов задремал, кто-то ворочался на жестких нарах с боку на бок. Я же не спал, пытаясь выстроить в голове четкую схему разговора с особистом.

Кое-что из Колиной жизни всплывало, но не всё и кусками. Моя легенда была крепкой, но не безупречной. Одежда, немецкий автомат, пистолет, гранаты — всё это вызывало вопросы. Ведь болтался же я где-то всё это время в одиночку? Болтался! Так где гарантия, что меня самого не завербовали?

И главное — Вебер. Как так умудриться его сдать, чтобы самому не вызвать обоснованных подозрений? Особисты в сорок первом основательно перестраховывались. Но у меня были факты — железные и неопровержимые. Так что прорвусь!

Еще через час дверь снова открылась.

— Ковбасюк на выход! — распорядился младший политрук.

— Ну, братцы, если что — не поминайте лихом, — произнёс Савелий, пожав всем руки.

Он вышел, а мы остались ждать дальше.

— Хоть бы пожрать дали… — пробурчал Петренко. — Или своё оставили… — вспомнил он о еде, которой нас снабдили старушки из Самолюбово. Хотя, если по-честному, большая часть этой еды после купания в болоте, пришла в полную негодность.

Прошло еще около получаса и на «беседу» дёрнули Прудникова, а еще через полчаса и Петренко. В землянке мы остались вдвоём с Вебером. Гауптманн выполз из своего тёмного угла и передвинулся поближе ко мне. От него ощутимо тянуло болотной тиной, как, впрочем, и от меня самого.

— Слышь, братишка, — тихо произнес он, — нам с тобой, похоже, тяжелее всего придётся. Так-то Матвеич за своих бойцов поручится, а вот с нами он всего-то несколько дней пробыл. Как пить дать, эти особисты могут нас за дезертиров принять. Сам же знаешь, как у них с этим — кого-то обязательно надо предателем назначить…

— А ты не предатель? — глядя ему в прямо глаза, так же тихо спросил я.

Вебер замер, буквально на какую-то долю секунды, впиваясь в меня взглядом. Но если я бы точно не знал, что он тот, кто он есть, я бы, возможно, этого и не разглядел.

— С дуба рухнул, пушкарь? — вполне натурально изобразил он возмущение. — Какой я тебе предатель? За это можно и в морду получить!

Ответить я не успел — дверь открылась снова.

— Сиротинин! На выход! — распорядился всё тот же особист.

Я поднялся и вышел из землянки. Лейтенант молча повел меня дальше, вглубь расположения полка — в один из устроенных блиндажей. Когда мы вошли, за столом, сколоченным из ящиков из-под снарядов, сидел мужчина лет сорока. Лицо у него было серым от недосыпа, глаза — тяжелыми, навыкате. На столе — полевая сумка, пепельница, набитая окурками, и раскрытая записная книжка.

Батальонный комиссар, определил я по «чистым» — без эмблемы рода войск — малиновым петлицам с чёрным кантом и двумя рубиновыми «шпалами», как называли покрытые эмалью прямоугольники, соответствующие по званию майору РККА.

Главным же отличием политрука от командного состава были нарукавные знаки — на обоих рукавах гимнастёрки, чуть выше обшлага, красовались красные пятиконечные звёзды с вышитыми золотой нитью серпом и молотом внутри. Рядом на столе лежала фуражка защитного цвета с малиновым околышем и красной эмалевой звездой.

— Садись, — коротко бросил комиссар, не поднимая глаз от записной книжки.

Я сел на ящик, стоявший напротив стола. Младший политрук остался стоять за моей спиной у входа.

— Сиротинин Николай Владимирович? — начал с простого вопроса особист, наконец подняв на меня взгляд и положив перед собой мой весьма потрёпанный комсомольский билет.

— Да, товарищ батальонный комиссар! — четко ответил я. — Старший сержант Сиротинин, наводчик орудия… — И я вывалил комиссару все свои установочные данные. Благо, память Коли это позволяла.

— А скажи-ка мне… — он нарочно сделал затяжную паузу, — гражданин… возможно Сиротинин… А почему я тебе верить должен?