Страница 13 из 74
Я намотал на ноги грязные портянки, пропахшие потом и кровью — такого предмета одежды Ольга Борисовна не принесла. Ну, не рассчитывала она, что я живым окажусь. А мёртвому портянки ни к чему. Ну, мне и такие сгодятся, благо, что опыт их наворачивания на ноги у меня имелся, а то вышел бы полный конфуз.
— Ну, что ж, товарищи, — произнёс я, наконец приведя себя в относительный порядок, — ситуация, сами понимаете, патовая. Мертвец вдруг оказался живым. Да ещё и без единой царапины, хотя дырьев в ем было, как сказал Трофимыч, что в том решете…
А дальше я вкратце изложил Вержбицкой план, который мы с дедом обсудили раньше: немцы вернутся за телом, а тела нет, значит, надо инсценировать нападение. Дед Трофим — связанный, с кляпом во рту. Он расскажет, что пришли «комиссары», убили немца и забрали тело своего погибшего товарища, а его, старика, оставили связанным в назидание остальным…
Ольга Борисовна молча меня выслушала, а потом покачала головой:
— Не знаю, Коля… Но другого плана и вправду не придумать. Как еще объяснить пропажу тела? А так… хотя бы версия есть. Хоть какая-то. И… может немца всё-таки не убивать? Мало нам смертей?
— Смерть ерманскому супостату! — неожиданно проскандировал старик, сжав свой сухой кулачок. — Так показательнее будет, Олька, что это именно «комиссары» за своим приходили. И рассказать он ничего уже не сможет, мало ли чего увидит…
— Вы не согласны, Ольга Борисовна?
Она помолчала, глядя куда-то в сторону. Потом твёрдо произнесла:
— С убийством — не согласна. Не должны люди убивать друг друга.
— Да какие они люди? — возмутился дед Трофим. — Звери, и те так не поступают…
— Я только высказала своё мнение, — произнесла учительница. — Но помогу, чем смогу. Только… — она запнулась, подбирая слова. — А если немцы придут вдвоём, или втроём? И если на улице из них кто-то останется? Как тогда будете действовать?
Я нахмурился: да, в этом месте мой план давал «пробуксовку», и что делать в этом случае, у меня ответа не было. Можно, конечно, разоружить первого, а затем дать бой остальным. Если повезёт — отобьюсь и уйду «огородами». Но ведь тогда и деда зацепить может. А я хотел сохранить ему жизнь.
— Так что же делать? — спросил дед Трофим, неровно теребя бородёнку.
Ольга Борисовна вдруг выпрямилась — похоже, её посетила какая-то дельная мысль.
— Давайте так — я спрячусь в кустах за баней, — сказала она решительно. — Со стороны окна. Оттуда мне всё видно будет — и кто идёт, и сколько их. Если один фриц — стукну в окно один раз. А если двое, трое — соответственно. А ты, Коля, тогда знать будешь, сколько их.
Я посмотрел на неё с уважением: вот ведь какая женщина — с ходу такое тактическое дополнение придумала.
— Отлично! — кивнул я. — Тогда все по местам. Трофимыч, ты на всякий случай приготовь, чем мне тебя связать. Ольга Борисовна, вы — за баню. Действуем как договорились.
Ольга Борисовна поднялась с лавки. Подошла ко мне — и вдруг, не говоря ни слова, обняла. Крепко, по-матерински, прижав мою голову к своей груди. Я почувствовал, как пахнет она молоком и свежим хлебом. И от этого запаха у меня мгновенно сжало горло.
— Береги себя, сынок, — прошептала она. — Ладно?
Те самые слова, которые она говорила Коле вчера вечером, у калитки.
— Обещаю, Ольга Борисовна, — тихо ответил я. — И вы тоже себя берегите.
Она отстранилась, быстро вытерла слёзы платком, поправила его на голове и решительно направилась к двери. Открыв дверь, женщина оглянулась на меня в последний раз — и исчезла. Дверь за ней тихо закрылась. Мы с дедом переглянулись — напряжение нарастало.
— Была у меня где-то верёвочка… — Старик тяжело вздохнул и скрылся в предбаннике.
— Дед, а у тебя нож здесь есть? — спросил я старика, вернувшего в парную с каким-то мотком веревки в руке.
— Был где-то… — почесал в затылке старик и вытащил из-за печки «швайку» — длинный и узкий клинок, предназначенный для забоя свиней. — Такой сойдет?
— Лучше не придумать! — Я взвесил в руке самодельный свинокол, перекованный, похоже, из трёхгранного напильника.
Лезвие, хоть и основательно выщербленное, все ещё цепляло ноготь. Ручка — деревянная, заполированная долгими годами использования, удобно легла в ладонь. Самое оно для тесной бани — в горло, под лопатку или рёбра зайдёт как по маслу.
— Давай, вяжи меня, соколик, — произнес старик, распутав веревку. — Фриц, как войдёт, и увидит меня связанным на полке — обязательно башку высунет посмотреть… Тут ты его и прищучишь! Кляп только не забудь — вона у печки я чистую тряпицу приготовил.
Старика я связал и аккуратно положил на полку. Потом присел рядом с ним, и мы вместе принялись ждать. Прошло, наверное, минут пять. Может, чуть дольше. Как вдруг — тук — отчётливый одиночный стук в оконце. Один удар — один фриц. Ольга подала знак, как и договаривались. Больше она не стучала, значит, фриц пришёл проверить один, как и в прошлый раз.
Я мгновенно собрался. Ковш — в правую руку, свинoкол — в левую. Дед, услышав стук, прошептал:
— Кляп толкай, Колька!
Я засунул ему в рот приготовленную тряпицу, соскочил с полки и прижался спиной к стене — как раз рядом с дверью, в слепой зоне. Если немец войдёт, то увидит только деда, а меня — нет. Я прижался спиной к бревенчатой стене и затаил дыхание.
Я слышал, как фриц зашел в предбанник. Затем дверь в парную скрипнула, и он нарисовался в проёме — а понял я это по падающей на пол тени. Увидев связанного деда, немец явно завис, не понимая, что происходит.
— Was… Was es für die Scheiße⁈ (Что… что это за дерьмо⁈) — воскликнул фриц, делая ещё один неосторожный шаг вперёд.
Я узнал унтера, который приходил раньше — та же недовольная красная харя. Фриц даже голову в мою сторону не успел повернуть, как тут же получил тяжёлым деревянным ковшом прямо по макушке. Приложился я отменно — звук удара оказался глухим, но весьма «сочным».
Пилотка слетела от удара. Немец дёрнулся, его глаза закатились, он обмяк и рухнул на пол, как куль с картошкой. Я тут же навис над ним со свинoколом в руке…
[1]
Цитата — «слухи о моей смерти сильно преувеличены», ставшая крылатой, принадлежит Марку Твену. В 1897 году американский журналист случайно узнал, что писатель тяжело болен, и по ошибке опубликовал новость о его кончине. Узнав об этом, Твен отправил в газету New York Journal телеграмму с опровержением.