Страница 12 из 74
— Марк Твен
[1]
? — неожиданно произнесла она и улыбнулась.
— Конечно, Марк Твен! — ответно улыбнулся я. Похоже, первый ступор проходит. — И позвольте спросить, и откуда такие эрудированные люди берутся в обычной деревне?
— Так Олька-то у нас — учительша! — даже с какой-то гордостью произнёс старикан.
— И по какому предмету, Ольга Борисовна? — уточнил я.
— А ты не помнишь, Коля? — неожиданно спросила она меня, нимало этим озадачив. Имя-то своё я ей точно не говорил. — А должен?
Ольга Борисовна опять заплакала, промакивая глаза платком, но быстро взяла себя в руки.
— Немецкий язык, — ответила она, спустя пару секунд.
— А ты думаешь, как мы эту немчуру поняли, что тебя похоронить надобно? Вот она нам и растолковала, как справный толмач! — вновь встрял в разговор старик.
— Немецкий язык? — Я присвистнул, стараясь не выдать удивления.
И тут на меня накатило — похоже, что разархивировался небольшой кусочек памяти Николая. Картинки вспыхивали в моей голове резко, одна за другой, словно кадры старой кинохроники. Они были такими живыми, как будто это происходило непосредственно со мной.
Я вспомнил, как мы с Серёгой Петренко — моим другом и однополчанином неторопливо шли по пыльной улице деревни, покачивая пустыми флягами. Батарея уже вторую неделю стояла на берегу Добрости, прямо у околицы Сокольничей. За это время бойцы отдельного истребительно-противотанкового дивизиона 55-го стрелкового полка, в котором Коля и служил наводчиком орудия, успели перезнакомиться с местными, покупая у них молоко, яйца, хлеб и другие продукты.
Сёстры Вержбицкие держали хозяйство, и мы с Серёгой частенько заходили к ним за продуктами. Я вспомнил, как впервые переступил порог их низенького домика с резными наличниками, где и познакомился с Ольгой Борисовной — местной учительницей немецкого языка.
Я вспомнил, как таскал для одиноких женщин воду из деревенского колодца, когда выпадало свободное время, и всячески помогал им с тяжёлой работой по хозяйству: колол дрова во дворе, чинил забор, таскал мешки. Просто делал обычную мужскую работу — мужиков в деревне почти не осталось, только малые дети, да старики, типа деда Трофима.
В памяти всплыло, как Ольга Борисовна угощала меня молоком из большой глиняной кружки. Женщина смотрела на меня и тихо говорила, что я напоминаю ей родного сына — Степку, призванного в июне, отправленного куда-то под Могилёв. Я тогда опускал глаза, потому что не знал, что ей ответить.
И вдруг — последний кадр. Самый яркий и самый болезненный: я вспомнил поздний вечер накануне битвы, когда наша часть получила приказ спешно отступать к Кричеву. В деревне в тот вечер царила настоящая суматоха — танковый авангард Гудериана ждали у Сокольничей уже на следующий день.
Я вспомнил, как сидел на бревне через дорогу от дома Вержбицких. Сидел и тупо смотрел в одну точку, но на душе отчего-то было спокойно, как никогда. Я уже знал, что завтра утром останусь здесь с одной пушкой и с шестьюдесятью снарядами против колонны немецких танков, добровольно вызвавшись прикрывать отступление своего полка.
Ольга Борисовна вышла на улицу в тот вечер и увидела меня. Она ещё не знала, что я вызвался на верную смерть, только удивилась, что все уходят, а я сижу… Она подошла ближе и положила мне на плечо свою тёплую ладонь:
— Ты только береги себя, сынок. Ладно?
Я вспомнил, как кивнул, но не сказал ей всей правды…
Я моргнул — и картинки погасли. Я вновь сидел на полке в бане, но смотрел на Ольгу Борисовну уже совершенно другими глазами.
— Ольга Борисовна… — произнёс я, и голос мой дрогнул. — А я ведь вас вспомнил. Парное молоко… вода из колодца… забор…
Она вздрогнула так, словно её ударили.
— Коля… — прошептала она. — Это действительно ты, Коля! — И она бросилась мне на грудь, крепко обняв, как родного сына.
— Простите меня, Ольга Борисовна, — тихо произнёс я, — за то, что вам вчера всей правды не сказал. Не смог… Но я не жалею. Ни о чём. И если бы можно было всё вернуть — я бы снова поступил так же.
Она заплакала, тихо и беззвучно, только плечи сильнее задрожали. А дед Трофим снова перекрестился. И я понял, что буду драться с фрицами до последнего — за Ольгу Борисовну, за деда Трофима, за всех, кто ещё не знает, что их ждёт впереди. И за того двадцатилетнего геройского парня, который не дожил до своей победы.
— Трофимыч, — Ольга Борисовна перестала плакать и повернулась к старику, — но как? — прошептала она. — Это же… это же невозможно. Я сама видела… Коля умер… С такими-то ранами…
— Может, всё-таки ошиблись, Ольга Борисовна? — пожал я плечами.
— Я не могла ошибиться, — твёрдо произнесла учительница. — Я в Гражданскую сестрой милосердия была — знаю, как пульс проверять, и как мертвые выглядят. Ты был мертвый, Коля!
Повисла тишина, только дед Трофим перекрестился еще раз.
— Говорю ж, Олька — Чудо нам явлено Господне! — со знанием дела произнёс старик. — Защитника противу супостата ерманского Господь прислал!
— Ладно, товарищи, — произнёс я, хлопнув ладонью по голой коленке, — чудеса — это, конечно, хорошо. Но решить надо, что дальше делать?
— Ой, Коленька, — Ольга Борисовна вздрогнула, словно вспомнила, зачем пришла. Она потянулась к узелку, который так и лежал на нижней лавке рядом с дедом. — Вот, Степкины вещи. Рубаха, портки, исподнее. Всё хоть и ношеное, но чистое — ты не сомневайся…
Ольга натужно улыбнулась, развернула узелок и протянула мне чистую рубаху и портки. Ткань пахла хозяйственным мылом и чем-то ещё — чем-то домашним, уютным. Я взял одежду, и на секунду мне стало не по себе — эта была рубаха её сына, которого тоже, как и Коли, возможно нет уже в живых. Но рефлексировать сейчас времени не было.
Ольга Борисовна отвернулась, прикрыв лицо платком. Дед Трофим демонстративно уставился в угол, продолжая вполголоса бормотать молитвы. Я быстро натянул портки — они и вправду оказались впору. Рубаха тоже села нормально, хотя в плечах была чуть узковата. Степка, видимо, был слегка покомпактнее меня — то есть Коли.
— Ну, вот, — произнёс я, заправляя рубаху в портки, — совсем другое дело!
— Держи, боец! — Дед метнулся в предбанник и притащил мои же пыльные юфтевые сапоги. — Только они и уцелели — всё остальное в клочья…