Страница 80 из 182
За такое место можно и тринадцать тысяч в месяц.
—
И ещё одно, о чём я в то утро подумал впервые.
Мне некуда возвращаться.
Дома под Москвой не будет — я его продал. Дом на Истре — это ковчег, он не для жизни, он для трёх месяцев. Квартира в Москве — это скорее отойдет Кате ,.
У меня в двух жизнях всегда было куда ехать, и я никогда этого не ценил.
А теперь нет.
Вот из-за этого я и сижу в семь утра с чужим проспектом на коленях, а вовсе не из-за налога на недвижимость в округе Лейк.
Вот теперь прорезалась настоящая суть. До этого момента все мои расчёты — налоги, страховка, близость к Бич-Парку — были лишь сухой математикой. Обычный выбор базы для манёвра, удобного укрытия от нью-йоркской суеты и биржевой грызни.
Но дом на Эджвуд-Роуд за три миллиона — это не просто квадратные метры и статус. Это родовой анкер. Место, куда будут приезжать дети. Где во дворе, на этих полутора акрах среди вековых дубов, зимой можно ставить огромную ёлку, а летом накрывать длинный стол на открытой террасе. Место, где внуки будут бегать по ровной траве к озеру, а не задыхаться в каменных мешках Манхэттена.
Всю жизнь я бежал, строил комбинации, ловил рынки за хвост . Но вся эта беготня имеет смысл только тогда, когда в конце пути есть куда зацепиться. Не отельный номер, не съемный пентхаус, а настоящий Дом — с дубовыми дверями, глубоким камином, тяжелой фундаментальной мебелью и ощущением полной защищённости.
Я закрыл журнал, откинулся на диван и сделал глоток остывшего кофе. Остатки сомнений окончательно улетучились. Капкан в июне закроется безупречно. И эти миллионы пойдут не на очередные игры на бирже, а на то, чтобы пустить глубокие корни там, где жизнь течёт не спеша и так как я хочу.
Подписывайтесь, добавляйте книгу в библиотеку — ваша поддержка двигает историю вперёд и помогает ей находить новых читателей!
После завтрака Полина уехала к матери, и я остался в номере один.
Подошёл к окну, разглядывая белую пелену за стеклом. Всё-таки Чикаго — чертовски холодный город. Конец февраля, а на улицу снова повалил густой, плотный снег. Я уселся в глубокое кресло, вытянул ноги, держа в руках чашку с горячим какао, а на столике рядом стояла тарелка с яблочным пирогом.
По телевизору фоном крутили очередной новостной выпуск: «16 февраля 2020 года. Коронавирус продолжает распространяться, но пока остаётся преимущественно китайской проблемой. Число подтверждённых случаев приблизилось к 69 тысячам, погибших — к 1,7 тысячи. ВОЗ направила в Китай международную группу экспертов. За пределами страны заболевших — всего лишь сотни...»
Я взял пульт и выключил экран.
Знать будущее — это колоссальное преимущество. Сейчас уже объективно видно: зараза ещё не выплеснулась наружу по одной-единственной причине — Китай держит мёртвую, жесткую блокаду. Семьдесят тысяч заражённых сдерживаются только за счёт тотального контроля. Если бы всё это началось в Америке, речь бы уже шла о сотнях тысяч. О какой блокаде или карантине вообще могла бы идти речь здесь?
Я только открыл ноутбук, как экран телефона ожил и залился трелью.
На дисплее высветилось имя — Алиса.— Привет, пап. Ты рядом с компом? — раздался в динамике её тихий, плоский от усталости голос.— Да, лисёнок, — ответил я, ощущая, как сердце мгновенно сбилось с привычного ритма и застучало тяжело и часто.— Подключайся к Zoom.Я молча кивнул, будто она могла меня видеть, и быстро кликнул по ярлыку. Ещё полгода назад я попросил скачать и настроить эту программу
На экране проявилось лицо Алисы. Выглядела она чертовски уставшей: растрёпанные волосы, залегли тени под глазами — видно было, что последние дни дались ей тяжело. Но по мимике, по сжатым губам и упрямому блеску в глазах было понятно: она в полном боевом настроении и сдавать позиции не собирается.
— Так, пап, всё хорошо, — быстро, без лишних предисловий заговорила она. — Мы с Сергеем всё закончили. Всё работает ровно так, как надо. Ты молодец.
Она на секунду отвернулась от камеры, всматриваясь во что-то за кадром — похоже, считывала данные с соседнего монитора или бумажного списка, — а затем снова посмотрела прямо на меня:
— В общем, по раскладу получается так: будет занято шесть или семь домиков. Бабушка Наташа наотрез отказалась вылетать из Израиля, дядька тоже решил остаться с ней. Зато бабушка — мамина мама — всё-таки приедет. Сказала, что ни за что не упустит шанс посмотреть на правнучку. Папа Кати тоже подтвердился, так что это ещё два человека. Но тут надо решать прямо сейчас и еще ..
Она снова посмотрела в сторону
— Пап, — сказала Алиса. — Тут кое-кто хочет с тобой поговорить.
Она встала и отошла от камеры.
В кадре появилась Настя.
Села на её место, поправила ноутбук, посмотрела куда-то вниз, потом в камеру. Глаза красные.
— Привет, пап.
— Привет.
Дальше она молчала секунд десять.
Я не помогал. Я в этот момент очень хотел ей помочь — сказать что-нибудь лёгкое, разрядить, дать ей соскочить.
Не стал.
Ребёнок собрался с духом и пришёл говорить. Если ты в такой момент влезаешь и делаешь ему легко, ты забираешь у него поступок.
— Пап, я тебя заблокировала, — сказала она.
— Знаю.
— Ты знаешь?
— Настя, у меня сообщения не доходят с восьмого февраля. Я, конечно, старый, но не настолько.
Она шмыгнула носом.
— Я не только заблокировала. Я про тебя говорила плохо. Алисе, Ане, бабушке. Всем.
— Догадываюсь
— Я думала, ты всё разрушил, — сказала Настя.
И вот тут её прорвало.
Быстро, сбивчиво, глотая половину слов, — она вообще всегда говорит быстрее, чем думает, и в этом её беда и её прелесть.
Что она видела мамины глаза. Что мама плакала. Что дом продали и никто ничего не объяснил. Что папа улетел и там у него какая-то женщина.
Что она сложила всё это и получила простой ответ: отец бросил мать.
— И я на тебя за это… — Она махнула рукой. — В общем, я на тебя очень.
Рядом с ней в кадре появилась Аня.
Молча села на подлокотник, привалилась к сестре плечом.
— Я тоже, пап, — сказала она.
— Ты? — Я удивился по-настоящему.
— Я не говорила плохо. Но я тебя не защищала.
Она посмотрела в камеру.
— А когда при тебе говорят плохо про твоего отца и ты молчишь — это то же самое.
Вот это, конечно, дочь.