Страница 72 из 182
Про её мать. Про мою. Про то как мама жила на там .Я рассказал про очереди за мебелью
Она смеялась и не верила. Пришлось объяснять минут двадцать, что такое очередь на стенку.
Я рассказал, как в армии мы жарили картошку на печке в каптёрке. Она рассказала, как в школе меняла обед с одноклассницей — свой домашний на пиццу, потому что домашний казался стыдным.
— А теперь?
— А теперь я готовлю то же самое, что мама, — сказала она. — И ужасно этим горжусь.
Мыли посуду вдвоём.
Кухня узкая настолько, что двоим там делать нечего. Открываешь холодильник — перекрываешь проход. Разворачиваешься — задеваешь кого-нибудь локтем.
Мы её вымыли минут за пятнадцать вместо трёх.
Потом была ванная.
Ванная у неё чуть больше телефонной будки. Мы туда, честно говоря, влезли с трудом, и первые минуты просто смеялись, потому что вдвоём там нельзя было даже повернуться, не задев локтем полку с шампунями.
Полка в итоге упала.
Она хохотала так, что кто-то постучал по стене снизу.
А потом стало не смешно.
Вода шла горячая, шумно, и в тесноте всё было близко — плечи, лоб, дыхание. Она перестала смеяться и посмотрела на меня снизу вверх, с мокрыми ресницами.
Я убрал ей волосы со лба.
Дальше говорить нечего.
Ночью я встал попить воды.
Пластиковый стакан с холодной минералкой приятно охлаждал пересохшие губы. Стоя на кухне я смотря в окно на мерцающие огни ночного города, я снова удивился тому, как мгновенно жизнь умеет переворачивать всё с ног на голову.
Всего две недели назад была Москва. Была Катя, было отчаянное желание хоть что-то сохранить, спасти то, что давно давало трещины. Я даже открылся ей тогда — впервые за долгие годы выбросил белые флаги и показал кто я.
А сейчас — Нью-Йорк. Полина — по сути, чужая женщина со своим характером, маленькая квартира,... И я неожиданно спокоен. Доволен. И, может быть, даже рад.
А Катя осталась там. И да, боль на сердце никуда не делась — ноет, болит. Ведь дураку понятно, что все главные проблемы ещё только впереди, а никакой прошлый опыт мне так и не помог. Потому что «правильно» — это когда у тебя всё прозрачно и понятно,. А «неправильно» — это когда вокруг тебя сотня подводных камней, неоконченных войн и ещё меняющихся данных выше крыши, готовых утащить на дно.
Зная, как не вступить в дерьмо на знакомой дорожке, ты вовсе не гарантируешь себе, что не вляпаешься на узкой тропинке. И вот я уже ступил на эту новую топь — шаг за шагом, без страховки и без права на ошибку.
Я допил воду, сунул пустой стакан в ведро и тихо, стараясь не шуметь, вернулся в полумрак комнаты.
Я вернулся и сел на край кровати.
Она лежала на боку, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на меня.
— Поля.Ты чего не спишь?
— М , а ты ?
-извини что разбудил,мысли.-улыбнулся в темноте я
-у нас говорят что мысли ночью посылают демоны, поэтому надо спать- тихо сказала Поулина
— Поля, послушай. Я через две недели…
Она подняла руку и положила мне два пальца на губы.
— Потом.
— Поля.
— Потом, дорогой.
Она сказала это спокойно и очень уверенно. Так говорят взрослые женщины, которые уже всё поняли и не хотят, чтобы мужчина всё испортил словами.
Потом отбросила одеяло в сторону.
— Иди сюда.
А поговорили мы утром. За столом, одетые, при свете.
Я выложил ей всё.
Утром, за столом, при свете. Одетые, оба выспавшиеся, с кофе.
Без презентаций и без финансовой шелухи.
Рынок и что с ним будет в марте. Фонд. Меморандум, который она сама принесла. Договоренность про тридцать процентов и старшего партнёра. Один раз она встала долить кофе. Вернулась, села, подобрала под себя ногу.
— Что я должна делать?
— Как только мы захватим фонд, ты вернёшься, — произнёс я, глядя перед собой. — Вернёшься с повышением. И получишь чек на такую круглую сумму,так что можешь больше не работать и спокойно учиться.
Она медленно поставила чашку на стол.
— Где ты будешь? — тихо спросила она, не сводя с меня прямого, испытывающего взгляда. — Я имею в виду... после мая?
— Поль... я не знаю, — я опустил голову, проведя ладонью по лицу. — Алиса вернётся сюда, близняшки пойдут учиться на Западном побережье. В конце концов, дом — это там, где живут твои дети. Но у меня всегда была одна давняя мечта... жить в маленьком городке Лейк-Форест, прямо на берегу озера Мичиган. Я хотел бы начать там совсем другую, новую жизнь. И я... наверное... хотел бы... начать её... видя тебя рядом.
Она долго смотрела на меня. В её глазах не было ни удивления, ни торжества — только какая-то глубокая, взрослая печаль и бесконечная внимательность.
— Я помогу тебе, — ровно произнесла она.
— Да не для этого я тебе всё рассказал! — зло выдохнул я, разозлившись сам на себя за то, что сорвался на эту неожиданную откровенность.
— Знаю, — так же спокойно, без тени обиды ответила Полина. — И я всё равно тебе помогу.
Она встала из-за стола и неторопливо подошла к окну. Постояла спиной ко мне, чуть обняв себя за локти и глядя в тусклый нью-йоркский двор.
— Игорь.
— Что?
— Я помогу тебе. А то, что ты мне только что сказал... я не слышала. Пока — не слышала. Я уже хорошо тебя знаю. Я знаю, что ты можешь с лёгкостью разбить мне сердце, и знаю, что за тобой всегда тянется о хвост из людей, которых ты любишь и от которых никогда не откажешься. А я не хочу быть в самом хвосте этого поезда. Поэтому я помогу тебе без всяких денег. Я сама буду работать и сама буду учиться.
Всё.
Никаких условий. Никакого торга. Ни одного вопроса про то, что будет со мной, с ней, с нами и когда. Она просто закрыла эту тему, оставив мне моё право на ошибку и сохранив собственное достоинство.