Страница 71 из 182
Глава 19 Вечер
До отеля я дошёл пешком.
Поднялся, закрыл за собой дверь и сел на край кровати.
В номере было тихо. Очень.
Смешно получается.
Деньги есть. Свобода есть. Здоровье, если не считать скулы, тоже.
А позвонить некому.
Достал телефон. Пальцы сами набрали Аню.
Гудки.
Длинные, ровные, шесть или семь. Потом автоответчик.
Отбой.
Настю набирать не стал.
Знал, чем это кончится.
Она вспыхнет. Скажет: «Пап, приезжай».
И что я отвечу?
Что её всемогущий отец сидит в нью-йоркском отеле с развороченной скулой после драки у бара, под подпиской о невыезде, и ближайшие две недели никуда не поедет?
Убрал телефон.
И тут я сказал себе правду, потому что врать себе в пустом номере уже совсем глупо.
Я искал жилетку.
Мне хотелось с кем нибудь поговорить. Снять эту броню и сказать вслух, что я устал.
Проблема только в одном.
У мужика есть всё, кроме одного человека, которому можно сказать «мне плохо».
Причем эту конструкцию я построил сам. Лично, по кирпичу,. И был очень собой доволен.
Я посидел ещё минуту.
Потом снова достал телефон и набрал Полину.
Она ответила на втором гудке.
— Игорь?
— Не спишь?
— Я на кухне сижу.
И тут она замолчала на секунду. Ровно на одну.
— Что случилось?
Я, между прочим, не сказал ни слова, кроме двух. «Не спишь». А она уже спросила, что случилось.
Женщины слышат в голосе то, чего в нём нет.
— Ничего не случилось, — сказал я. — Просто сижу в номере.
— Один?
— Один.
Пауза.
— Приезжай — сказала она.
— Поля.
— Я сегодня выходная. И завтра отпрошусь, у нас всё равно пятница, там до обеда одни бумаги.
Она помолчала.
—. Приезжай.
Я собирался отказаться.
У меня уже была готова вежливая фраза про лицо, про то, что завтра тяжёлый день, — та самая фраза, которой я тридцать лет отгораживался от всех подряд, включая собственную жену.
— Диктуй адрес, — сказал я.
До Паулины я решил ехать на метро.
Хотелось посмотреть, где она живёт и как она добирается.
По-настоящему.
Я спустился в метро в центре Манхэттена и сел на поезд, идущий на север.
Первые станции ещё принадлежали тому Нью-Йорку, который я успел узнать: костюмы, пальто, дорогие сумки, люди с телефонами в руках. Потом состав постепенно менялся.
Белых воротничков становилось меньше.
Появились женщины с продуктовыми пакетами, подростки в огромных куртках, мужчина в рабочей одежде, уснувший через минуту после того, как сел. Напротив меня молодая мать пыталась одновременно удержать ребёнка и сложенную прогулочную коляску.
Никто не выглядел несчастным.
Просто здесь никто не изображал успех.
Поезд ушёл далеко вверх по Манхэттену.
На 181-й улице я вышел.
Первое, что почувствовал, — ветер.
Внизу, в Midtown, высокие здания хотя бы иногда его останавливали. Здесь он шёл по улице свободно, холодный, январский, заставляя людей втягивать головы в воротники.
Я поднялся наверх.
Нью-Йорк изменился.
Не резко. Не так, что перешёл улицу — и оказался в трущобах.
Просто исчез блеск.
Дома стали старше. Пять-шесть этажей, тёмный или жёлтый кирпич, чёрные металлические пожарные лестницы на фасадах. Вывески магазинов были простыми, иногда немного выцветшими.
На углу продавали фрукты.
Рядом была маленькая аптека.
Через несколько дверей — парикмахерская, где за стеклом сидели сразу трое мужчин и смотрели телевизор.
Из небольшой закусочной пахло жареным мясом, кофе и чем-то пряным.
Здесь слышалось гораздо больше испанской речи, чем в центре.
Люди здоровались друг с другом.
Вот это удивило больше всего.
В Midtown человек мог работать с тобой пять лет и всё равно утром смотреть сквозь тебя. Здесь женщина возле магазина остановилась поговорить с продавцом, водитель фургона крикнул что-то знакомому через дорогу, две старушки спорили возле подъезда.
Беднее.
Но почему-то живее.
Дом Паулины оказался на боковой улице, в нескольких минутах от Broadway.
Шестиэтажный кирпичный дом начала прошлого века.
Не развалина.
И точно не тот ужас, который обычно показывают в кино, когда режиссёр хочет за три секунды объяснить зрителю, что герой бедный.
Обычный старый нью-йоркский дом.
Над входом сохранился каменный орнамент. Двойная дверь когда-то была красивой, но нижняя часть уже была исцарапана. В маленьком вестибюле лежала потёртая плитка, несколько почтовых ящиков закрывались не совсем ровно.
Лифт был.
Это уже хорошо.
Я нажал четвёртый этаж.
Лифт дёрнулся и медленно пополз вверх.
На площадке пахло едой.
Где-то жарили лук.
Где-то работал телевизор.
За одной дверью плакал ребёнок.
Она открыла почти сразу.
— Ты всё-таки приехал.
— Как видишь.
Она была в домашнем: старые мягкие штаны, растянутая футболка, волосы собраны на макушке кое-как, ни следа косметики.Ужасно милая и домашняя
И вот так, в дверях, не дав мне даже снять пальто, она обняла меня.
Просто шагнула вперёд и обняла — крепко, обеими руками, уткнувшись лбом мне в грудь.
Мы простояли так, наверное, с полминуты. В открытых дверях, на лестничной площадке, где пахло чьим-то луком и работал чей-то телевизор.
Я стоял и думал, что за последние двенадцать дней меня обнимала только дочь. И то один раз, сегодня утром, у полицейского участка.
— Есть будешь? — спросила она, отпуская.
— Буду.
— Я готовила.
Она сказала это так, будто извинялась.
Готовила она по-своему.
Рис, фасоль, курица в чём-то тёмном и остром, лепёшки, которые надо было греть на сковородке. Мамино, с Гаити, только упрощённое до того, что можно сделать после смены.
— Мама делает лучше, — сказала она, ставя тарелку. — У неё специи другие. Она их у нас на рынке берёт.
— Вкусно.
— Вы просто голодный.
— Я вообще-то ел.
— Тогда правда вкусно.
Она засмеялась и села напротив.
Стол был крошечный. Наши колени под ним не помещались и всё время сталкивались.
Мы ели, толкались коленями и разговаривали.