Страница 68 из 182
За восемь долларов ты в феврале не купишь у них обед на борту.
—
Пятое. Отели.
Крупнейшая сеть в мире.
Сто сорок семь в феврале. К середине марта вдвое ниже,
Логика та же самая. Гостиница — это здание, персонал и кредит. Всё это надо кормить каждый день, есть постояльцы или нет.
А постояльцев не будет ни одного. Не мало — ни одного.
Андрей закончил писать и посмотрел на список.
— Индекс, самолёты, круизы, круизы, отели.
— Именно.
— То есть ты ставишь не на кризис вообще. Ты ставишь на то, что люди перестанут перемещаться.
Я откинулся назад.
— Правильно, — сказал я. — Именно это я и объяснял пятнадцать минут про рубашку и домашние трусы. Всё, что связано с перемещением человека в пространстве, встанет .
Остальное просто просядет. А это встанет.
— Когда выходим?
— Основное — восемнадцатого-двадцатого марта. Остаток двадцать третьего.
— А дно?
— Дно двадцать третьего. Но ловить его мы не будем.
Он поднял брови.
— Ты даже знаешь дату.
— Знаю.
Я наклонился вперёд.
— И всё равно не будем.
Мы выходим за два-три дня до дна, оставляем деньги на столе и уходим с абсолютно спокойной душой.
—
— Сколько получится?
— Точно я тебе не скажу. Никто не скажет, потому что всё зависит от того, какие контракты возьмём и по какой цене нам их продадут.
Но порядок такой.
Пятьдесят миллионов премии на таком обвале превращаются в триста-триста пятьдесят. Мы возьмём около двухсот пятидесяти чистыми.
—
Андрей отложил ручку.
Медленно.
Потом посмотрел на меня.
— Двести пятьдесят?
— Плюс-минус.
— За месяц?
— За пять недель.
—
Он встал.
Прошёл до окна. Постоял. Вернулся. Сел обратно.
Потом взял блокнот и начал считать сам — не мне, себе. Я видел, как он это делает: губы шевелятся, ручка идёт по бумаге, вычёркивает, пишет снова.
Он считал не прибыль. Он считал, что это значит.
Двести пятьдесят на двоих. Сто двадцать пять его.
Человек, который за прошлый год сделал лучший результат в конторе и заработал на этом хорошие, но обычные для его уровня деньги, сидел на полу чужой гостиной и понимал, что через пять недель у него будет в четыре раза больше, чем он собрал за десять лет работы.
—
— Игорь, у меня сейчас…
Он показал на свои руки. Они дрожали.
— Знаю, — сказал я. — У меня в восемьдесят седьмом было так же.
Он сжал кулаки, подержал и разжал.
— Слушай. А если что-то пойдёт не так?
— Тогда мы потеряем пятьдесят и останемся с десятью.
— И всё?
— И всё.
Он кивнул.
И, по-моему, только в эту секунду окончательно мне поверил. Не про вагоны, не про две жизни, не про март.
А про то, что я знаю, что делаю.
Алиса приподнялась на локте.
— Так. Стоп. Двести пятьдесят миллионов — зачем?
Хороший вопрос.
—Двести пятьдесят будут лежать снаружи, в долларах, и на них можно будет купить всё, что в июне начнут продавать по дешёвке.
Включая одну маленькую нью-йоркскую контору, которая к тому времени как раз наделает глупостей.
Андрей поднял голову.
Быстро.
— Вот теперь ты понял, — сказал я.
…..Весь вечер я провёл дома. Полина писала, я отвечал, но не более того. К ночи скулу и глаз разбарабанило так, что появляться на людях не было никакой возможности, да и, если честно, не хотелось вовсе.
Я почти поймал себя мысли, что чувствую себя по-настоящему живым и уверенным, только когда по-лёгкому строю очередные программы обогащения. В финансовых схемах всё прозрачно, понятно и подчинено жестким математическим законам.Ну еще бы. А вот встать и прямо посмотреть в глаза собственной дочери — в данном случае даже не Ане, а Насте — на это у меня банально не хватает смелости.
Как объяснишь ребёнку взрослые измены? Кто виноват что её мать собирала вещи и исчезала из дома, оставляя лишь звенящую тишину? Настя злится на меня, и злится абсолютно оправданно — за то, что я обидел её мать, за то, что растоптал их уютный мир ради собственной гордыни.
Ужасно хотелось накатить хорошую дозу виски, тупо залить этот жгучий стыд и забыться до самого утра. А утром проснуться с чистой головой, набрать Настю, услышать её холодноватый голос и сказать хоть что-то теплое, простое и нежное...
Я не находил времени просто посидеть рядом и пообщаться со своим ребёнком. А теперь, на склоне лет и на пороге нового шторма, вдруг опомнился и захотел получить её любовь? Так это не работает. Любовь не закладывается в трасты и не выкупается на бирже — её нельзя попросить у того, у кого ты годами обделал внимание.
Алиса чувствует меня лучше всех. У нас с ней, наверное, какая-то особенная, невидимая связь. Пока я разъедал себя изнутри застарелой виной, она, зевая, тихо появилась в моей комнате. Посмотрела на меня с этой своей светлой улыбкой, взяла мою ладонь и аккуратно прижала её к своему тёплому животу.
— Не рви себе сердце, — шепнула она, и я ощутил под пальцами едва заметный, трепетный толчок новой жизни. — Аню и Настю я беру на себя. С мамой сам разбирайся, это ваше. И ещё, па... у тебя есть Иван, и она ,Алиса кивнула на свой живот. Мы всегда найдём, в чём оказаться правыми, а в чём виноватыми. Иногда просто нужно время. Спи.
Она погладила меня по щеке и укрыла меня одеялом
И я... заснул.
Я проспал без сновидений — глубоко, будто провалился в темную воду, впервые за последние полгода. Когда я открыл глаза, сквозь жалюзи уже пробивался бледный утренний свет Нью-Йорка. Ноющая боль в щеке немного утихла, а застарелый комок вины на груди, хоть и не исчез совсем, стал чуть легче. Ночной разговор с дочерью вернул мне то, что я почти утратил, — землю под ногами.
Из кухни доносился запах свежесваренного кофе, тостов и тихое звяканье посуды. Андрей уже сидел за столом перед раскрытым ноутбуком — его экран пестрил таблицами, строчками кода и черновиками юрисдикционных соглашений. Он выглядел так, будто и вовсе не ложился, выискивая лазейки в международном корпоративном праве.
Алиса сидела напротив, накинув на плечи лёгкий плед, и неторопливо пила тёплый чай. Увидев меня на пороге, они оба подняли головы.
— Доброе утро, папа, — мягко сказала Алиса. — Ты выглядишь так, будто поспал за последние десять лет.