Страница 64 из 182
В девяносто первом. И в девяносто восьмом, когда нормальные, спокойные, приличные люди за одну ночь превращались в толпу у обменника.
Так вот, паника всегда идёт по одному сценарию.
Сначала все смеются. Шутят в интернете, пересылают друг другу картинки, говорят, что это обычный грипп и что журналисты раздувают.
Стадия смеха длится примерно до того дня, когда закрывают первую школу.
Потом за трое суток из магазинов исчезает всё подряд. Причём исчезает бессмысленно: сметают не то, что действительно нужно, а то, что первым попалось на глаза и что сметает сосед.
В девяносто первом брали соль и спички. В девяносто восьмом — телевизоры. В двадцатом будут брать гречку и туалетную бумагу, и над этой бумагой потом будет смеяться весь мир, но смеяться будут те же самые люди, которые её и покупали.
Потом начинают ругаться в очередях. Потом — драться.
Потом появляется то, что мне противнее всего: люди начинают писать доносы на соседей. Что вон те вышли гулять. Что вон у тех кто-то приехал. Это происходит всегда, в любой стране, и обычно быстрее, чем ожидаешь.
А потом закрывают границы — и человек внезапно обнаруживает, что не может доехать до собственной матери.
Вот эта фраза — «я не могу доехать до своей матери» — в двадцатом году будет сказана миллионы раз. На всех языках сразу.
Я не хочу, чтобы её сказал кто-нибудь из нас.
— И вот теперь я скажу, чего я хочу.
Я сел напротив неё и положил руки на стол.
— Я хочу, чтобы вы все были в одном месте.
Ты, Андрей, Иван. Малявки. Серёга с Дашкой. Мать — если захочет, а она захочет, потому что там будут её дети.
Всё. Одиннадцать человек, я этот список составил давно и не расширяю.
Дом готов. Там вода, свет, тепло, еда, лекарства и врач в двадцати минутах. Там можно жить полгода, не выходя за забор, и никто ничего не заметит.
—
— Пап, это же...
— Это не навсегда, — сказал я. — Вот это самое важное, и я хочу, чтобы ты именно это услышала.
Я не тащу вас в бункер до конца жизни. Я не собираюсь никого держать.
Март, апрель, май. Три месяца. Максимум четыре.
Ты родишь в мае. Я хочу, чтобы ты была рядом. Всё, больше мне ничего не надо.
А потом откроют границы, и каждый пойдёт своим путём.
Ты вернёшься в Нью-Йорк, если захочешь. Андрей вернётся к своим отчётам. Малявки уедут учиться на побережье, и я их не буду держать ни дня — они уже большие, я это понял в магазине на Вустер-стрит.
Никаких условий. Никакой платы. Никакого «я вас спас, теперь вы мне должны».
Просто эти три месяца — вместе.
Алиса молчала долго.
Потом сказала:
— Ты знаешь, что тебе никто не поверит?
— Знаю. Мне уже никто не верит, я привык.
— Мама не поедет.
— Поедет. Не ради меня.
— Андрей не бросит фонд.
— С фондом тут вообще отдельная тема
Она усмехнулась — в первый раз за весь этот разговор.
— Ты всё просчитал.
— Лисёнок, — сказал я. — Я вообще всё просчитываю. Это моё единственное умение и мой единственный недостаток.
— А если я скажу нет?
Вот тут я помолчал.
Потому что вопрос был не риторический. Она действительно могла сказать нет, и мы оба это понимали.
— Тогда нет, — сказал я.
— В смысле?
— В прямом. Я не повезу тебя силой. Ты взрослая женщина, тридцать лет, замужем, беременна вторым. Я могу тебя уговаривать, могу давить, могу шантажировать — я, как ты знаешь, умею.
Я развёл руками.
— Только я это уже делал. Двадцать два года подряд, со всеми подряд. И сегодня утром получил за это письмо от семнадцатилетней девочки.
Так что нет. Решать будешь ты.
Я тебе рассказал всё, что знаю. Впервые в жизни. —
Она посидела ещё немного.
Потом тяжело поднялась, снова взявшись за поясницу.
Дошла до двери. Остановилась.
— Пап.
— Что?
— Я поеду.
Она не обернулась.
— Не потому, что поверила про вагоны и про две жизни. Я, если честно, до сих пор не знаю, во что я верю.
Она помолчала.
— А потому, что ты за тридцать лет ни разу меня ни о чём не попросил. Ни разу. И вот сегодня попросил.
Она встала взяла Андрея за руку и потянула его в коридор.Видимо ей надо было осмыслить, все то что я сказал, и Андрей все время прикидывающийся ветошью, безропотно встал и пошел за ней.Нет клянусь этот парень гений. Но возле двери она обернулась.
— Слово какое-то дурацкое. Корона.
— Дурацкое, — согласился я.
— Почему так называется?
— Из-за шипов, — сказал я. — На поверхности этих вирусов торчат белковые отростки, и под микроскопом они окружают его по кругу, как зубцы венца. Латинское corona — это и есть венец. Поэтому всё семейство так и назвали, ещё лет шестьдесят назад.
— Красивое название для такой дряни.
— Как всегда, — сказал я.
Всё по-настоящему опасное в этой жизни называется красиво.