Страница 55 из 182
Глава 15 Расплата
Мы вернулись около полудня.
Алиса высадила меня и уехала на работу — она и так потеряла полдня, а у неё, в отличие от меня, есть начальник. Полю она высадила по дороге возле метро,она снова опоздала на работу и снова отпросилась. Я показал что позвоню ей , она грустно улыбнулась .Все таки ужасно трудно перед взрослой дочерью показывать чувства с девушкой младше ее.
Квартира была пустая.
Вот это первое, что я почувствовал, ещё в прихожей. Не тихая — пустая. Разница огромная.
Ивана увезли в садик. Андрей был в конторе. А из комнаты, где неделю стоял хохот на два голоса, не доносилось ничего.
Я зашёл туда.
Не знаю зачем. Просто зашёл.
Собирались они быстро.
Одна кровать заправлена — Анина. Даже подушка взбита. Вторая скомкана, покрывало наполовину сползло на пол, и понятно, чья.
На тумбочке забытая зарядка. На спинке стула — Настина толстовка, которую она за неделю успела объявить любимой и забыть.
На полу у окна фантик. Один.
Между кроватями на ковре светлый прямоугольник, где неделю стоял их чемодан.
Я стоял в дверях и смотрел на этот прямоугольник.
Дети уезжают всегда тихо и быстро.
Их отъезд не сопровождается ничем. Ни сценой, ни разговором, ни хлопнувшей дверью — просто в какой-то момент в комнате становится на два человека меньше, и остаётся забытая зарядка на тумбочке.
Я за свою жизнь провожал очень многих. Отца. Первую жену. Петра Васильевича. Там всегда было что-то: похороны, слова, люди, водка, чей-то плач на кухне.
А тут — просто. Ещё утром ты заходишь и ворчишь, что в комнате бардак, и вдруг — раз, и они уже ушли во взрослую жизнь. В той, прошлой жизни я прошел три раза, здесь с Алисой, и вот девчонки уже тоже взрослые, улетели сами.
И почему-то это оказалось тяжелее.
Письмо лежало под подушкой на её кровати.
Не в конверте. Просто сложенный вчетверо лист из тетради, торчащий уголком, — так, чтобы точно заметили.
Она положила его так, чтобы я его нашёл. И положила именно там, где найду только я.
Она была уверена, что я зайду в эту комнату.
И вот это, если хотите знать, было единственным приятным за весь тот день.
Я развернул.
Пап.
Сейчас четыре утра. Настя спит и во сне держит меня за руку — она так делает с трёх лет, когда ей страшно, и до сих пор не знает, что делает.
Я пишу на весу, на своей подушке, поэтому почерк такой. Извини.
Я пишу, потому что поговорить у нас не получилось. Ни разу за всю неделю. Ты был занят — я знаю, что занят по-настоящему, я не обижаюсь, я никогда на тебя не обижаюсь, это, по-моему, вообще бесполезное занятие.
Просто через шесть часов мы улетаем, а я так и не поняла, что происходит с нами со всеми.
В декабре ты отправил нас к Алисе. Ни с того ни с сего, посреди последнего класса, после того как всю осень гонял нас по репетиторам и говорил, что этот год решает всё.
Потом ты продал дом. Не спросив маму. Не сказав нам.
Потом ты сорвался в Нью-Йорк, хотя за два дня до этого обещал, что до весны никуда не полетишь.
Потом мне позвонила мама и плакала полтора часа. Потом ты сказал мне на кухне, что скоро попросишь нас всех сделать что-то быстро и без объяснений. И чтобы я не спорила и проследила за Настей.
Я сказала «ладно».
Пап, я до сих пор не знаю, на что я тогда согласилась. Я неделю живу с этим «ладно».
Мама сказала, что вы разводитесь.
Она сказала это Насте. Не мне.
И теперь Настя плачет по ночам, отвернувшись к стене, и старается дышать ровно, чтобы я не услышала.
Я слышу.
И ещё я знаю, что у тебя есть женщина.
Не спрашивай откуда. Мне не надо ничего искать, мне достаточно на тебя посмотреть — ты сам меня этому учил, когда рассказывал за ужином, как читаешь людей на переговорах. Ты был очень собой доволен, когда рассказывал.
Вот, пап. Научил.
Я не буду тебя судить. Правда не буду. Я не мама, у меня нет такого права, и мне противно было бы им пользоваться.
Но я не могу не спросить.
Разве так бывает — за две недели? Двадцать два года, а потом две недели?
Или это неправда, что двадцать два года? Или их не было? Или они были, но как-то не так, а я просто маленькая и ничего не понимаю?
Скажи мне, если я маленькая. Я поверю.
Пап, я знаю, что дом надо было продать. Ты ничего не делаешь просто так, я в этом уверена сильнее, чем в чём-либо ещё на свете.
Но там, в коридоре, на косяке у кухни, карандашом были наши с Настей рост и даты.. Ты их сам отмечал, каждый год, тридцать первого августа, и заставлял нас стоять босиком и не тянуть шею.
Мы больше туда не войдём.
Я даже не попрощалась с той стенкой. Я думала, что вернусь.
Вот это, если хочешь знать, единственное, из-за чего я сегодня плакала.
—
И вот у меня один вопрос.
А мы?
Мы с Настей.
Про нас кто-нибудь спросил?
Вы всё решили сами. Ты — дом. Мама — развод. Вы оба уже строите себе что-то новое, и, наверное, вы правы, и, наверное, взрослым можно.
А мы сегодня летим домой.
Только я не знаю, куда именно мы летим. Потому что дома больше нет, а есть мама, которая плачет, и папа, который остался в Нью-Йорке.
Пап, пожалуйста.
Не делай вид, что всё нормально.
Не звони мне через два дня бодрым голосом, не спрашивай, как экзамены, не рассказывай, что всё будет хорошо, не привози мне ничего из дьюти-фри.
Мне семнадцать, а не семь.
Я не сломаюсь от правды. Я ломаюсь от того, что мне её не говорят.
Скажи мне только одно, и мне этого хватит. Честное слово, хватит, я больше ничего не попрошу.
Мы ещё семья или уже нет?
Аня.
P.S. Настя про это письмо не знает. И не говори ей. Я всё равно скажу сама, когда пойму что.
P.P.S. Ты называешь Алису лисёнком. Всю жизнь.
А нас с Настей ты не называешь никак.
Я не в упрёк. Я просто заметила.
Я сел на её кровать.
Прочитал ещё раз, уже медленно.
Потом ещё раз.
Когда мне плохо я считаю.Я всегда считаю и разбираю.
Что вышло
Отчёт за четырнаднадцать дней.
Переговоры проведены. Схема вскрыта. Позиция отработана. Обучение оплачено. Двое на улице легли. Из полиции вышел без обвинений.
Полный порядок. Хоть в рамку вешай.
Теперь то же самое, только честно.