Страница 37 из 182
Я съел три куска и понял, что за весь день ел только утром.
Аня сидела напротив, поджав ноги под себя, и наблюдала за мной. Она вообще много наблюдает. Она в этой семье что-то вроде камеры на стене: молчит, смотрит и всё складывает.
— Пап.
— Что?
— Ты выиграл или проиграл?
Я задумался.
Хороший вопрос..
— Пока не знаю, — сказал я честно. — Узнаю через неделю.
Аня кивнула и больше ничего не спросила.
Моя порода. Никуда не денешься.
Монополию притащила Настя.
Просто ушла в комнату, вернулась с коробкой и грохнула её на стол.
— Играем.
— Настя.
— Играем! Дед… Пап приехал, все дома, никто никуда не идёт. Играем.
Я хотел отказаться.
Я, честно говоря, ненавижу настольные игры. Я весь день выкручивал руки восьмидесятилетнему американцу, и последнее, чего мне хотелось, — раскладывать по столу картонные карточки с домиками.
— Пап, — сказала Аня. — Играем.
И я стал раскладывать карточки с домиками.
Играли впятером. Я, Алиса, Настя, Аня и Иван.
Ивана посадили за стол на подушку, потому что иначе он не доставал. Ему выдали фишку, деньги и объяснили правила, из которых он усвоил ровно одну вещь: надо кидать кубик и двигать собачку.
Дальше пошло вот что.
Настя играла так, как живёт. То есть покупала всё, на что попадала, не глядя. Первые два круга она скупала подряд, восторженно объявляя каждую покупку, а на третьем обнаружила, что денег нет, и начала требовать заём.
— Аня, дай две сотни.
— Нет.
— Ань!
— Нет.
— Ты вообще ничего не покупаешь, у тебя куча денег!
— Именно поэтому, — сказала Аня.
Аня первые три круга не купила ничего. Вообще. Она ходила по доске, копила и молчала, и я по-настоящему занервничал где-то на четвёртом, когда понял, что она делает.
Она ждала, пока сестра разорится, чтобы забрать нужное дёшево.
Семнадцать лет. Никто её этому не учил. Я, во всяком случае, не учил — я вообще никогда с ними об этом не разговаривал.
—
Алиса играла хуже всех, и это было предсказуемо.
Она прощала долги. Всем. Иван попадал на её улицу — она махала рукой. Настя не могла заплатить — она говорила «потом отдашь». К шестому кругу у неё было полдоски и ни цента.
— Лисёнок, — сказал я. — Ты сейчас разоришься.
— И что?
— Ничего.
Я даже не стал объяснять.
Она донор
А я играл плохо.
Точнее, я играл слишком хорошо, и это оказалось хуже всего.
Я поймал себя на этом кругу к пятому. Сижу, считаю вероятность попадания на свои улицы, прикидываю, сколько у кого наличности, держу в уме, кто когда пройдёт мимо старта. Всё как на работе, только фишки картонные.
Настя предложила мне обмен — отдать ей оранжевую улицу за две синие.
Я отказался. Автоматически, не думая. Потому что оранжевые в этой игре — самые ходовые, на них попадают чаще всего, и любой, кто играл больше трёх раз, это знает.
— Ну пап!
— Нет.
— Тебе они вообще не нужны!
— Нужны.
И тут я увидел её лицо.
Ей семнадцать. Она играет с отцом, в дурацкую картонную игру за кухонным столом. Ей не нужны оранжевые улицы. Ей нужно, чтобы отец с ней поменялся.
Я поменялся.
Через два хода она на этом разорилась окончательно и была абсолютно счастлива.
Вот такой из меня, оказывается, стратег.
—
А потом случилось то, ради чего, наверное, стоило играть.
Иван, который к тому моменту уже потерял всякий интерес к правилам, начал раздавать свои деньги.
Просто так. Брал из своей кучки бумажки и клал перед каждым по одной.
— Это тебе. Это тебе. Это тебе.
— Ваня, так нельзя, — сказала Настя.
— Можно, — сказал Иван.
И положил бумажку передо мной.
—
Я сидел с этой картонкой в руке.
Пятьдесят один год. За плечами восемьдесят седьмой, девяносто восьмой, две тысячи восьмой. Сегодня утром я одним движением поставил четверть миллиона долларов. Сегодня днём я объяснял человеку, что у него нет фонда.
А сейчас передо мной сидел трёхлетний пацан и раздавал деньги, потому что не понимал, зачем их держать.
И, что характерно, он был единственным за этим столом, кому играть было по-настоящему весело.
Остальные считали.
—
Выиграла Аня.
Разумеется, Аня. Она добила меня на предпоследнем круге — я встал на её улицу с двумя домами, и у меня не хватило.
Я честно попытался выкрутиться. Предложил ей сделку: она берёт с меня половину и получает мою станцию.
Аня подумала три секунды.
— Нет, — сказала она. — Мне не нужна твоя станция. Мне нужно, чтобы у тебя не было денег.
Настя охнула. Алиса засмеялась. Иван, ничего не поняв, тоже засмеялся и стукнул ладонью по столу.
А я сидел и смотрел на свою дочь.
Она смотрела на меня в ответ — спокойно, чуть исподлобья, без всякого торжества, тем самым взглядом, от которого мне не по себе с её четырёх лет.
— Ты умная , — сказал я.
— Я твоя дочь, — сказала Аня.
—
Прибирались мы уже в одиннадцатом часу.
Ивана унесли спать первым, он отрубился прямо на диване, зажав в кулаке ту самую собачку. Настя утащила остатки пирога к себе в комнату, хотя ей запретили. Ана сложила доску и ушла.
Мы с Алисой остались на кухне.
Я мыл посуду, она вытирала. Разговаривать было не о чем, и мы молчали, и это было хорошее молчание.
Один раз она сказала:
— Он поздно приедет.
— Приедет.
— Ты с ним сильно?
— Не с ним, — сказал я. — С ним как раз мягко.
Она вытерла последнюю тарелку и поставила её в шкаф.
—
Потом я вышел в гостиную и погасил там свет.
За окном стоял Нью-Йорк — мокрый, светящийся, никогда не спящий, самый богатый город на земле. Где-то на шестнадцатом этаже в кабинете без часов сидел сейчас восьмидесятилетний старик и считал, сколько ему осталось.
А у меня за спиной было тихо.
Пахло пирогами. В комнате у девчонок ещё горел свет и что-то бубнило.
Мне очень редко бывает хорошо. Может, раз в несколько лет.
Вот в тот вечер было.
И, что смешно, ничего для этого не потребовалось. Никаких достижений, никаких сделок, никаких побед. Пирог, картонная игра, в которой меня обыграла собственная дочь, и внук, раздающий деньги, потому что не понимает, зачем их держать.