Страница 36 из 182
Глава 11 Семья
Дождь кончился, город стоял в той серой мороси, когда фонари уже горят, а темно ещё не стало.
Я не стал брать такси. Пошёл пешком.
—
Мне было грустно.
Не из-за разговора — разговор прошёл ровно так, как я планировал, даже лучше. Грустно было из-за другого.
Из-за того, что на свете бывают такие люди, как Джон-младший.
Я на него не злился. Злиться на него — всё равно что злиться на погоду. Он не подлец и не дурак, он вполне прилично соображает, и фонд под ним, надо признать, не разваливается.
Просто он пустой.
Знаете, как это получается? Очень просто, Отец приезжает ни с чем, работает сорок лет, строит из ничего целое здание — и всю дорогу говорит себе одно и то же: пусть у сына будет всё, чего не было у меня.
И у сына всё есть.
У него никогда не было той ямы, где стоял отец девятнадцатого октября. Не было ночи, когда ты не знаешь, чем платить людям в понедельник. Не было ни одного дня, когда бы он что-нибудь по-настоящему терял.
А человека делает не то, что он получил. Человека делает то, что он выдержал.
Отец дал ему всё, кроме единственного, что могло из него сделать мужчину, — возможности упасть.
И теперь этот сын стоит за отцовским креслом с выпяченной грудью и рассказывает мне, чего в приличных фондах не делают.
Причём он ведь уверен, что всего добился сам.
Они всегда уверены. Я знаю несколько таких — из наших, московских, — и у них у всех одинаково устроена голова. Отец дал старт, отец дал связи, отец дал первые деньги и подстелил в тех местах, о которых сын даже не узнал. А сын к сорока годам искренне помнит, что папа только «немного помог на первом этапе».
Он не врёт. Он правда так помнит.
Человек вообще устроен так, чтобы помнить себя героем своей биографии. Иначе с этой биографией не проживёшь.
—
А старика мне было жалко.
Вот это чувство меня и удивило.
Час назад я его методично разбирал по костям, вспоминая ему тридцать три года, и не чувствовал ничего, кроме злости. А теперь шёл по мокрому Манхэттену и жалел.
Восемьдесят лет..
Сорок лет он строил контору, чтобы оставить её сыну. Он её оставит. И года через три-четыре, максимум пять, всё это тихо съедут в никуда — не разворуют, не разорят, просто медленно спустят, потому что человеку за креслом не хватает ровно одной вещи, а именно характера
И он это знает.
Вот что самое паршивое. Он давно это знает. Восьмидесятилетний мужик, всю жизнь смотревший на цифры, не может не видеть очевидного.
Знает — и всё равно оставит. Потому что сын.
Я бы сделал так же.
Я шёл и думал про своих.
Плохая привычка: смотришь на чужую семью и немедленно примеряешь на свою.
Алиса — не пропадёт. Тут я спокоен: она отказалась от моих денег дважды
Андрей — не пропадёт тем более. Он сегодня, между прочим, отказался предать своих вкладчиков, зная, что теряет. Дорого ему это встанет, но это его собственный хребет, а не мой.
Настя с Аней — не знаю. Им семнадцать, у них есть всё, и это ровно то, о чём я только что думал. Я, если по-честному, делаю с ними сейчас то же самое, что Джон-старший делал с сыном.
Правда, тут есть одно отличие, и я за него держусь.
Джон-старший давал сыну и говорил: «Бери». Я даю и молчу. Я никогда не говорил девчонкам, сколько у нас денег. Ни разу. Они знают, что мы не бедные, — было бы странно этого не знать, — но настоящих цифр не знает ни одна, и узнают они их когда станут самостоятельными. Ну по крайней мере я на это надеюсь.
Помогает ли это? Не уверен.
В магазине на Вустер-стрит они не взяли ничего, и я весь вечер ходил гордый. А потом сам себе сказал, что, может, они просто не хотели, ведь у них пока есть все.
Так что не знаю. Тут вообще никто ничего не знает, а те, кто утверждает обратное, обычно ещё не дошли до конца.
Иван — маленький.
Вот и весь мой расклад. И никакого утешения из этого не следует.
Дошёл я минут за сорок.
В доме пахло— пирогами.
Я почувствовал это сразу, ещё из лифта.
Алиса печёт, когда нервничает. Это у неё лет пятнадцати лет .Тогда еще и Катя пекла: если у неё что-то не сходится в голове, она заводит тесто. Пекла она в девятом, когда провалила первый экзамен. Пекла, когда Андрей три недели не мог решиться сделать предложение. Пекла всю первую беременность.
В доме пахло— пирогами.
Я почувствовал это сразу, ещё из лифта.
Алиса печёт, когда нервничает. Это у неё лет пятнадцати лет .Тогда еще и Катя пекла: если у неё что-то не сходится в голове, она заводит тесто. Пекла она в девятом, когда провалила первый экзамен. Пекла, когда Андрей три недели не мог решиться сделать предложение. Пекла всю первую беременность.
Значит, ей позвонили. Или она сама почувствовала.
Дверь мне открыла Настя, босиком, в моей футболке до колен, с телефоном в одной руке и куском пирога в другой.
— О! Дед пришёл!
— Я тебе не дед.
— Пап пришёл! — крикнула она в глубину квартиры, не поворачивая головы. — Он злой!
— Я не злой.
— Ты злой, у тебя на лице все написанно
В квартире было чисто.
Не прибрано — а вот именно чисто, как бывает, когда человек весь день ходил по дому и что-то делал руками. Ковёр пропылесосен, детские кубики собраны в корзину, на кухне ни одной тарелки в раковине.
Это тоже её способ успокоится.
И запах.Что за запах.
С капустой и с яблоками. Два противня, оба уже вынуты, оба стоят под полотенцем, и от них по всей квартире идёт этот тёплый, домашний, русский дух.
Я снял пальто и минуту постоял в прихожей.
Час назад назад я вышел из стеклянного здания, где всё пахнет кондиционером и деньгами, а из живого только кофемашина. А тут — пироги, детские кубики в корзине и тихое ровное спокойствие .Женщины ждут отца и мужа,Наверное это счастье
Алиса вышла из кухни с полотенцем через плечо.
Волосы собраны, на щеке мука, живот вперёд, тапки на босу ногу.
— Ну?
— Что «ну»?
— Пап.
— Всё нормально, — сказал я. — Разговаривали.
— Андрей не берёт трубку.
— Он там остался.
Она посмотрела на меня.
Секунды три, тем самым взглядом, который у них с Аней одинаковый,
Потом сказала:
— Мой руки. Пирог остывает.
Пирог был хороший.
С капустой — тот, который надо есть горячим и обжигаться. С яблоками — тот, который потом, к чаю.