Страница 25 из 182
Хмурый.
Не злой, не раздражённый — именно хмурый, как человек, который весь день таскает с собой что-то тяжёлое и не может это поставить.
Разделся, зашёл в гостиную, поцеловал Алису в макушку, поднял Ивана и подержал его секунд десять — ровно столько, сколько нужно ребёнку, чтобы потом отпустили.
Мне кивнул.
Просто кивнул. Без «здравствуй, Игорь», без разговоров.
Постоял, посмотрел на экран, где как раз давали Уолл-стрит и красные цифры по авиакомпаниям.
Потом сказал:
— Игорь. Зайдёшь ко мне?
Кабинет у него маленький.
Стол, два стула, шкаф, две монитора и полка с распечатками, потому что он из тех, кто до сих пор читает отчёты на бумаге. У человека, ворочающего миллиардами, кабинет размером с мою гардеробную. Мне это в нём всегда нравилось.
Он закрыл дверь. Сел не за стол, а на второй стул, рядом.
Помолчал.
— Спасибо, — сказал он.
Я не переспросил. Я знал, за что.
— Я в понедельник должен был удваивать. И по круизам, и по авиаперевозке. Всё было готово, расчёты, объём, лимиты. Я не удвоил только потому, что ты позвонил и попросил потерпеть.
Он потёр лицо ладонями.
— Круизы за неделю ушли вниз на восемь процентов. Авиалинии — на шесть с половиной. Отели около пяти. И это, — он посмотрел на меня, — при том, что ничего ещё не случилось. В Америке два больных. Два, Игорь. Женщина из Иллинойса и мужчина из Вашингтона.
— Это не восемь процентов, — сказал я. — Это первый чих.
— Я понимаю.
— Нет, — сказал я. — Ты пока не понимаешь. Ты пока удивляешься.
Он достал телефон и открыл терминал.
— Ладно. Теперь второе. Ты сколько на ней сделал?
— На чём?
— Не издевайся.
Я взял свой телефон, открыл кабинет— и повернул экраном к нему.
Он смотрел молча.
Пятнадцатого января я зашёл на пятьсот тысяч. Бумага тогда стоила без малого четырнадцать долларов.
Двадцать первого добавил ещё двести пятьдесят. Бумага была пятнадцать шестьдесят четыре.
Вчера, двадцать четвёртого, она закрылась на девятнадцати двенадцати.
Сама акция за девять дней прибавила тридцать семь процентов. У меня были не акции. У меня были коллы.Покупка фикции что акция будет расти к той цене которую я купил
Семьсот пятьдесят тысяч превратились в два миллиона двести.
Миллион четыреста пятьдесят чистыми. За девять дней. На бумаге, которую весь рынок продаёт в короткую и над которой смеются в каждом инвестиционном письме.
Андрей смотрел на экран долго.
— Джон-младший в шорте, — сказал он наконец.
— Молодец.
— Он в шорте с ноября. И он не закрылся.
— Ну … это проблема всех кто достиг успеха благодаря уму и дисциплины. Трудно согласится что правила не работают .
— Это знания оттуда?...
— Да. — Я убрал телефон. — Я этот знаю и встал за компанию, у которой в ближайший месяц будет всё, что нужно для роста: истории, новости и толпа мелких покупателей, которых он в упор не видит. То, что он на другой стороне, — его выбор,скоро таких будут миллионы. Выиграют те кто поставил тупо стопы .
Дальше он молчал минуты две.
Я не торопил. Я знал, что сейчас будет, и знал, что это будет неудобно.
— Игорь, — сказал он. — Я не могу.
— Чего не можешь?
— Сделать то, что ты предложил. Выйти в кэш, встать в шорт и улететь.
Он поднял на меня глаза, и в них не было ни капли той снисходительности, с которой он смотрел на меня неделю назад в ресторане.
— Точнее, я могу. Технически — могу. Свои тридцать миллионов я выну за два дня, и никто мне слова не скажет.
— Так вынь.
— А фонд?
Вот оно.
— Игорь, я партнёр. Там не мои деньги. Там деньги клиентов. Там пенсионные, там университетский эндаумент, там семьи, которые сидят у нас по пятнадцать лет. Там вдова одного из основателей, которой семьдесят восемь.
Он говорил ровно, без всякого надрыва. Просто перечислял.
— Я знаю их по именам, Игорь. Не всех, но многих. Один из них в прошлом году прилетал ко мне лично, чтобы спросить, не пора ли перекладываться, потому что ему шестьдесят девять и он больше не хочет рисковать. Я сказал: рано. Я сказал ему «рано», понимаешь?
— Понимаю.
— И ты предлагаешь мне взять свои деньги, выйти, улететь в Москву и сидеть за забором, пока всё это горит. Зная. Заранее.
Я молчал.
— Я так не могу, — сказал Андрей. — Не потому, что я хороший. Я не хороший, я за прошлый год заработал больше, чем мой отец за всю жизнь, и сплю прекрасно. Просто с этим конкретным я потом жить не буду.
Он помолчал.
— Это как знать, что отель сгорит, и вынести из него свой чемодан.
Знаете, что я почувствовал?
Не раздражение. Не досаду на то, что мой план поехал.
Уважение.
Я сидел напротив тридцати шестилетнего мужика, у которого только что рассыпалась картина мира, который две недели не спит, у которого беременная жена и трёхлетний сын, — и он говорил мне про вдову семидесяти восьми лет, которую в глаза видел, может, дважды.
Я в его возрасте так не думал. Я в его возрасте думал про своих и только про своих, и мне казалось, что это и есть взрослость.
А ещё я вспомнил тот дневной спектакль.
Городок на краю земли, куда посадили тридцать восемь бортов. Семь тысяч чужих людей. И местные, которые открыли двери, потому что иначе не умели.
Я тогда сидел в темноте и честно спрашивал себя, стал бы я открывать ворота чужим.
И вот через два дня мой собственный зять спрашивал меня о том же самом. Только другими словами.
—
— Что ты хочешь? — спросил я.
— Поговори с ними.
— С кем?
— С Джоном. — Он помолчал. — С обоими.
Я усмехнулся.
— Андрей. Джону-старшему семьдесят четыре года. Он меня знает тридцать три года и до сих пор не понимает, кто я такой. А Джон-младший считает меня выжившим из ума русским, который случайно угадал в восемьдесят седьмом.
— Он так не считает.
— Считает. Просто вслух не говорит, потому что помнит, кому его папаша обязан.
— Игорь.
Он наклонился вперёд,.
— Ты убедил меня. Меня, а я тебе никто, я просто женат на твоей дочери, и у меня были все основания послать тебя с этой историей. Ты меня убедил за один вечер и одно пари.
— Тебя я убедил цифрами.
— Значит, и их убедишь цифрами.
Он не понимал одной вещи.