Страница 173 из 182
А теперь представьте, что происходит, когда управляющий за одиннадцать дней разворачивает сто шестьдесят миллионов бумажной прибыли в восемьдесят семь миллионов реального убытка.
Первое: об этом узнают все. В нашем мире такие вещи не держатся в тайне и сорока восьми часов.
Второе: начинается выход.
Причём выйти из фонда сразу нельзя, там есть уведомления и сроки, обычно от месяца до квартала. И именно поэтому всё выглядит так обманчиво спокойно. Клиент подаёт заявление в июне, а деньги уходят в конце квартала.
То есть ты уже мёртв, но узнаешь об этом через два месяца, когда придёт срок платить.
Первыми, как всегда, побежали крысы.
Я это слово говорю без всякого осуждения. Крысы, между прочим, самые чуткие животные на корабле, и бегут они не от подлости, а от очень хорошего слуха.
Сначала ушли те, кто и так сомневался. Потом те, кто увидел, что ушли первые. Потом партнёры помельче, потому что у них свои клиенты, и им перед этими клиентами отвечать.
Помимо тех, кто вышел раньше, к концу квартала фонд терял ещё триста миллионов.
Триста миллионов, которые надо отдать живыми деньгами, по срокам, не торгуясь.
И вот в этот момент у совета директоров остаётся ровно три варианта, и все три я мог бы назвать, не вставая со стула.
Первый: закрываться. Распродать позиции, рассчитаться с клиентами, погасить обязательства и разойтись. Тридцать лет истории в мусор, репутация в мусор, и все, кто сидел в совете, до конца жизни объясняют знакомым, как так вышло.
Второй: найти покупателя целиком. Но в июне двадцатого года покупателей на проблемные фонды не было, потому что все считали собственные дыры.
Третий: найти деньги и нового человека.
Мы предложили третий.
Условия я выставил простые и скучные, как хороший договор.
Мы заводим в фонд триста пятьдесят миллионов. Сумма закрывает уходящие триста и ещё остаётся подушка, на которую можно жить и работать.
Деньги приходят не завтра и не одним переводом, а траншами, привязанными к выполнению условий. Это принципиально. Тот, кто отдаёт всё сразу, теряет рычаг в ту же секунду.
Управляющим становится Андрей. С местом в инвестиционном комитете и правом принимать решения по портфелю без ежедневных согласований.
И отдельным пунктом — то, из-за чего, собственно, всё и делалось: полный доступ к учёту. Все позиции, все счета, все расходы, все договоры с контрагентами. Вплоть до того, сколько фонд платит за кофе.
Совет думал три дня.
Мне, честно говоря, эти три дня были даже приятны. Я знал, что они скажут «да», Просто приличные люди не соглашаются сразу, иначе получится некрасиво.
На четвертый пришло письмо.
Теперь самое важное, ради чего я эту главу и пишу.
Никакого моего гения тут нет. Есть простое совпадение обстоятельств, которого в нормальной жизни не бывает.
Если бы не корона, ничего этого не случилось бы никогда.
В обычный год фонд пережил бы потерю восьмидесяти семи миллионов не поморщившись. Управляющего тихо задвинули бы на почётную должность, взяли бы человека из своих, с именем и с рекомендациями, и никакой Андрей и не подошёл бы к этой двери ближе чем на километр.
Кресло освободилось не потому, что мы были умные. Оно освободилось потому, что корабль дал течь, и с него побежали.
А мы просто оказались единственными, у кого в этот момент в руках был кэш.
И это, между прочим, ровно то же самое правило, о котором я говорил в марте, только применённое не к акциям.
В настоящей панике продают всё. Не плохое — всё. Хорошие компании, хорошие активы, хорошие бизнесы, хорошие фонды с тридцатилетней историей.
Продают не потому, что разочаровались. Продают потому, что нужны деньги сегодня.
А покупает тот, у кого эти деньги есть и кому не горит.
Помните пятое правило, самое скучное, которое никто не любит? Всегда держать двадцать, а лучше тридцать процентов в стороне.
Вот за этим их и держат.
Не для того, чтобы поймать второе дно. А для того, чтобы в тот единственный день, когда кому-то очень нужны триста миллионов до конца квартала, у тебя они были.
Такой день приходит раз в десять лет. Иногда реже.
Но есть «но». «Но» есть всегда. Даже когда кажется, что все фигуры расставлены, а шах и мат неизбежен — ищите это «но», оно обязательно затаилось где-то в тени. Когда всё складывается слишком гладко и красиво, именно в этот момент под ногой обычно щёлкает чека.
Этот разговор состоялся раньше в начале июня. ночной созвон, о котором в «Ковчеге» не должен был знать абсолютно никто. И в первую очередь — Андрей. Ему сейчас нужно было сохранить чистую, незыблемую уверенность в собственном триумфе.
Сначала на экране телефона выскочила короткая, СМС-ка: «Надо поговорить. Когда будешь один».
Я молча хмыкнул, разглядывая это короткое всплывшее послание на экране.
«Один»... Ха. Как, черт возьми, можно остаться одному в доме, где жизнь кипит на каждом квадратом метре? Где в одном крыле тихо попискивает новорождённая Лена, в другом Настя с Катей наперебой обсуждают концепцию нового онлайн-проекта, алиса с аней на кухне звякает посудой и вовсю готовится к собственному кулинарному стартапу — у неё загорелась отличная идея, надо пробовать идти вперёд,. А Иван с дедом во дворе до самого темна гремят гаечными ключами уже около полностью разобранного мотоцикла. У нас тут не конспиративная квартира, а настоящий проходной двор.
Но я всё-таки дождался, пока дом затихнет и все разойдутся по комнатам. Вышел на тёмную, продуваемую ночным майским ветром террасу, прикрыл за собой тяжелую стеклянную дверь, зажёг сигарету и набрал номер.
На ловца и зверь бежит .
Наше знакомство с Элизабет началось благодаря Джону. Он представил меня как человека, который умеет зарабатывать на бирже, хотя некоторые мои инвестиционные решения выдавал за собственные.
Элизабет оказалась женщиной, привыкшей самостоятельно распоряжаться своей жизнью и деньгами. Она внимательно изучила результаты наших сделок и довольно быстро поняла, кто в действительности принимает инвестиционные решения.
Но наши отношения не ограничивались финансами.
Когда возникли проблемы с Катрин, именно Элизабет пришла мне на помощь. Используя свои связи, она помогла организовать медицинскую помощь и решить вопросы, с которыми я самостоятельно справиться не мог.