Страница 169 из 182
Это не про доверие. Андрею я доверяю, иначе не сидел бы здесь и не разговаривал. Это про устройство головы.
Человек, который весь день принимает решения на рынке, к вечеру физически не способен смотреть на свои же цифры трезво. Он в них живёт. Он их любит. Он их себе объясняет.
А ты не торгуешь. Тебе не надо доказывать, что мартовская сделка была гениальной. Ты просто открываешь отчёт и спрашиваешь: а почему здесь минус?
Поэтому доля оформлена на семью. Шестьдесят процентов: ты, Настя с Аней, Иван и Леночка, которая сейчас спит и понятия не имеет, чем владеет.
Управление — на тебе.
Андрей работает. Ты считаешь. Я подписываю, только если вы вдвоём не сошлись.
— Пап, — Алиса посмотрела на меня в упор. — А если мы с Андреем разойдёмся?
Вот за что я её люблю.
Другая на её месте в такой момент замахала бы руками: ой, ну что ты такое говоришь, у нас всё хорошо, ребёнок девяти дней от роду. А эта сидит с этим ребёнком на руках и задаёт единственный вопрос, который действительно имеет значение.
Андрей даже не дёрнулся. Просто чуть повернул голову и стал слушать внимательнее.
— Хороший вопрос, — сказал я. — И отвечать я на него буду при нём, Если вы разойдётесь, доля остаётся за тобой и за детьми. Полностью. Так написано, и переписать это нельзя ни при каких обстоятельствах.
Андрей в этом случае остаётся управляющим ровно до тех пор, пока он управляющий хороший. Не мужем твоим, а сотрудником фонда, с контрактом, с результатом и с возможностью уйти или быть уволенным.
Потому что кровать и бухгалтерия — это две разные комнаты, и когда их путают, теряют обычно обе.
— Правильно, — вдруг сказал Андрей.
Мы оба на него посмотрели.
Мужчина, который предпочитает ясность приятным иллюзиям, — редкая порода. Я такой был. Мне это, правда, стоило одной целой жизни и половины второй.
— То есть, — медленно сказал Андрей, — я работаю на собственную жену.
— Добро пожаловать в клуб, — сказал я. — Мы все на них работаем. Просто некоторым, как тебе, об этом сообщают сразу и в письменном виде.
Алиса засмеялась, тут же спохватилась и посмотрела на Леночку. Та даже не шевельнулась.
И вот здесь я сказал то, ради чего, наверное, вообще начал этот разговор.
— а если уже до конца быть честным я устал
— От чего па?
— Решать за всех. Спасать всех. Считать за всех.
Я показал рукой на окно, на двор, на дом.
— Я уже год только в этом. Дом, запасы, ворота, пропуска, больница, деньги, фонд. Каждое утро просыпаюсь и решаю, куда всем идти. Я не жалуюсь. Я сам это построил, никто меня не просил, и, если начать сначала, я бы сделал то же самое.
Но человек не должен быть единственной опорой. Это плохая конструкция, я вам как строитель ковчега говорю. Если всё стоит на одном столбе, то вся история дома сводится к состоянию этого столба.
А столбу пятьдесят один. И столб, между прочим, тоже смертен.
Вот поэтому фонд — Андрею. Деньги — на семью. Контроль — Алисе.
Чтобы всё это работало и без меня.
Дверь открылась, и вошла Полина.
Подошла, поцеловала меня в висок, поздоровалась с Алисой и села рядом, ни о чём не спрашивая.
.
— Хорошо, что ты пришла, — сказал я ей и улыбнулся.
И почему-то от того, что она просто села рядом, стало легче.
Есть люди, от присутствия которых воздух становится плотнее. А есть такие, от которых он становится легче. Второе встречается гораздо реже и стоит гораздо дороже.
— Ладно, — сказала Алиса, разглядывая меня. — Допустим, я поняла. Одного не поняла.
— Чего?
— А ты-то теперь чем займёшься?
Вот это, я вам скажу, был хороший вопрос.
Настолько хороший, что я и не знаю ответа.
Через полчаса они ушли укладывать Леночку. Полина унесла чашки. Я остался в кабинете один, посмотрел на погашенные мониторы и вышел во двор.
Василич сидел на корточках у перевёрнутого велосипеда. Ванька крутил педаль рукой, цепь щёлкала.
— Помощь нужна? — спросил я.
Старик поднял на меня глаза. Посмотрел на мои руки. Посмотрел на рубашку. Всё понял.
— Садись, — сказал он и протянул мне ключ. — Держи за это. И не вздумай тянуть, пока я не скажу.
Я сел на корточки рядом с внуком и взялся за ключ.
Цепь была чёрная, липкая и пахла солидолом.
— Не так, — сказал Василич. — Ты её тянешь, а надо придержать. Она сама ляжет, ей только помочь надо.
— Понял.
— Ничего ты пока не понял. Вань, покажи ему.
И Иван, сопя, взял мою руку своей маленькой чёрной от масла ручкой и передвинул её на два сантиметра левее.
Цепь легла.
Выяснилось, что это не сложнее опционов.
......
Утро было светлое, из тех, что бывают только в начале июня, когда солнце встаёт в четыре и до семи успевает прогреть комнату.
Полина принесла кофе.
Она варит его по-своему: крепкий, почти чёрный, с сахаром, который кладёт заранее, не спрашивая. Первые месяцы я пытался объяснить, что пью без сахара. Потом перестал, потому что понял, иначе это не кофе
Она села на край кровати, поджав под себя ногу, и подала мне чашку.
— Катя рассталась с Владом?
Вот так. Без предисловий, без разгона, в семь утра.
Я, честно говоря, ждал этого вопроса. Она умеет держать вопрос в себе долго и задать его ровно тогда, когда человек расслаблен и врать ему лень.
— Да.
Она кивнула, как будто отмечая галочку в списке.
— Ты останешься с ней?
— Нет.
— Почему?
— Потому что не хочу.
— А чего ты хочешь?
— Жить с тобой.
Она посмотрела на меня поверх своей чашки. Спокойно, без всякого торжества, и мне даже стало слегка обидно за собственную реплику: мужчина её говорит один раз в несколько лет и ожидает как минимум смены освещения.
— Где?
— Там, где ты захочешь. Единственное условие — рядом с моими детьми.
Она опять кивнула. Потом отставила чашку и сказала:
— Значит, ты её не любишь.
Я смотрел на нее
Я мог соврать
Легко,. Сказать «конечно, не люблю», и она сделала бы вид, что поверила.Вот только и утро бы на этом закончилось.
Но если человеку врут в семь утра в постели, то дальше можно вообще не начинать.
— Люблю, — сказал я.
Она не дрогнула. Не изменилась в лице. Просто ждала продолжения, и по одному этому было видно, что она сильнее меня.
— Только не эту Катю, — сказал я.
— Какую?