Страница 165 из 182
В этот момент он был королём. Я почти вижу, как он в тот вечер сидел в своём кабинете и прикидывал, что скажет на совете директоров.
Девятнадцатого числа бумага пошла вниз, и Джон сделал ровно то, что делал в марте.
Он купил ещё.
Сто миллионов по семьдесят один шестьдесят семь.
В марте это сработало блестяще. В марте всё падало без причины, и каждый, кто докупал, оказывался прав уже через неделю. Джон запомнил этот урок и выучил его наизусть.
Беда в том, что он выучил не тот урок.
Двадцать второго он купил ещё раз. Сто миллионов по шестьдесят девять.
Логика у него была простая и абсолютно детская. Цена упала — значит, скидка. Раз в прошлый раз скидка кончилась ростом, значит, и в этот раз кончится.
Вот тут надо остановиться и сказать главное, ради чего я всю эту историю вообще рассказываю.
Докупать на падении можно. Я сам это делаю и советую другим.
Но только при одном условии.
Если упала цена, а бизнес не изменился — докупай, это подарок.
Если вместе с ценой изменилась сама история — ты ошибся. Признай и выходи.
А история восемнадцатого мая изменилась полностью. Она изменилась в тот же вечер, когда объявили размещение, и окончательно сломалась наутро, когда выяснилось, что чуда пока нет, а есть восемь человек и много надежды.
Джон этого не увидел. Он смотрел на график, а надо было смотреть на текст.
Он не докупал актив. Он докупал мартовское воспоминание
Двадцать девятого мая арифметика выглядела так.
Всего в бумаге у фонда лежал ровно миллиард. Восемьсот плюс сто плюс сто.
Первый пакет, восемьсот миллионов, купленный в среднем по шестьдесят шесть шестьдесят семь, стоил в этот день семьсот тридцать восемь.
Второй, купленный по семьдесят один шестьдесят семь, — восемьдесят пять восемьсот десять. Минус четырнадцать.
Третий, по шестьдесят девять, — восемьдесят девять сто тридцать. Минус одиннадцать.
Итого Восемьдесят семь миллионов убытка.
И это ещё не вся история. Потому что одиннадцатью днями раньше, восемнадцатого числа, на пике, на бумаге у него было плюс сто шестьдесят.
То есть за одиннадцать дней человек прошёл путь от плюс ста шестидесяти до минус восьмидесяти семи. Двести пятьдесят миллионов туда и обратно, ни одного из которых он не забрал.
Вот это, а не убыток, и есть настоящий приговор.
Проиграть бывает у всех. Но иметь прибыль в сто шестьдесят миллионов, не зафиксировать ни цента и выйти в минус — за такое в нашем ремесле не прощают.
Совет директоров собрался сразу при достижении мирус 80 миллионов,закон мерфи этот был самый низкий день
Насколько я знаю, разговор был тихий и очень короткий. Никто не кричал. Никто не стучал по столу. Джона попросили представить полный разбор сделок за март, апрель и май, с датами, объёмами и обоснованиями.
И один из членов совета задал вопрос, на который ответа не существует в природе: почему при наличии бумажной прибыли в сто шестьдесят миллионов не было продано ничего.
Позицию ему закрыли решением совета. Не спрашивая его согласия.
Это, если кто не понимает, профессиональная смерть. Управляющий, чью позицию закрывает совет, больше не управляющий. Он человек, которому оставили кабинет до конца контракта.
И не мучает ли меня совесть?
Отвечаю честно и без кокетства.
Я его не обманывал. Ни одного раза. Я ему ни разу не сказал «покупай», не дал ни одной рекомендации в письменном виде и вообще старался разговаривать с ним как можно короче.
Всё, что я делал, — это хвалил. Говорил, что он молодец, что он грамотно распределил риски, что для его возраста это отличный результат.
Каждое слово было правдой. И каждое слово было ядом.
Потому что хвалить человека, который делает опасную глупость, — это самый вежливый способ его утопить. Ты не толкаешь. Ты просто убираешь единственное, что могло бы его остановить, — сомнение.
Так что совесть меня не мучает. Но и героем в этой истории я себя не считаю.
А вот чего я в нём действительно не понимаю, так это другого.
Тридцать четыре года. Отцовский фонд. Лучшее образование, которое можно купить за деньги. Аналитический отдел из двенадцати человек, которым достаточно было сказать одну фразу: ребята, посмотрите, что пишут врачи про эти испытания.
Он не спросил. Ни у кого.
Ни у своих аналитиков, ни у врачей, ни у банкиров, которые готовили размещение и которых он знал лично.
Потому что человек, которому три месяца подряд везёт, перестаёт задавать вопросы. Он начинает считать, что вопросы — это для тех, кто не понимает.
В марте рынок сделал ему подарок. В мае он за этот подарок выставил счёт, и счёт пришёл ровно тот, какой обычно приходит.
Рынок вообще никогда не наказывает за ошибку. Ошибаются все, и я в том числе, и довольно дорого.
Рынок наказывает за одно: за уверенность, что в прошлый раз ты был прав не случайно.