Страница 16 из 182
Глава 6 Вечер в Нью Йорке
Утром я педантично составил план. Спонтанность окончательно выветрилась из меня лет пять назад, уступив место въедливой, почти болезненной системности — неизбежный отпечаток возраста и трейдерской привычки всё просчитывать. Раньше я мог сорваться на другой конец света просто потому, что вечер показался слишком тихим. Теперь, собираясь выгулять собственных детей, я вычерчиваю в голове детальный маршрут с хронометражем и запасными вариантами на случай непогоды.
Хуже того — я занёс его в заметки.
Из четырёх пунктов сработал ноль. Дождя, впрочем, так и не случилось, поэтому запасной сценарий остался единственным безупречным звеном в моей логистике.
В зоопарк я потащил их по инерции. Двенадцать минут пешком через парк — в моей памяти это место числилось идеальным пунктом назначения для детей. Тот факт, что моим младшим дочерям уже по семнадцать, я как-то опрометчиво упустил из виду, осознав ошибку лишь у кассы, когда протянул кассиру деньги за три взрослых билета.
Январский зоопарк встретил нас сыростью, голыми ветвями и серыми асфальтовыми венами дорожек. Настя всю дорогу писала что-то в смартфоне, чудом не врезавшись в столб, а Аня смотрела по сторонам исключительно из вежливости. Обошли всё за сорок минут. Морские львы рассекали воду по кругу и выныривали с таким видом, словно это они приволокли нас в вольер и остались глубоко разочарованы увиденным. Пингвины орали в закрытом павильоне — точь-но-точь как торговый зал биржи в самый паршивый день: все одновременно, каждый о своём, не слушая соседей.
А потом мы подошли к снежному барсу.
Огромная кошка килограммов под пятьдесят, серо-дымчатая, с тяжелым хвостом толщиной в мою руку, лежала на бетонном валуне. Он смотрел сквозь стекло, сквозь нас, сквозь весь этот город — не моргая. Зверь, созданный для выси в четыре тысячи метров, привыкший брать добычу тяжелее себя на разрыв жилок, теперь сидел посреди Манхэттена. Ему здесь тепло. Его кормят, лечат, и он проживёт тут вдвое дольше, чем на своих диких хребтах.
Но он был абсолютно, окончательно неживым.
Я простоял у стекла двадцать минут, оглушённый внезапной мыслью. Значит, не нужно строгать для своей семьи тёплые, безопасные вольеры? Катя за двадцать два года брака ни разу не решала, куда мы поедем летом — я всё планировал сам, свято веруя, что дарую ей благо. А потом искренне удивлялся, почему в этой идеальной защищённости у неё не осталось ни капли собственного достоинства.
— Пап, красивый? — тихо спросила Аня, выдёргивая меня из анабиоза.
— Красивый, — ответил я, с трудом оторвав взгляд от серых глаз барса.
Обеим было откровенно скучно. Единственным, кто нашел в этом походе смысл, был я сам.
Обедать я повёл их в ресторан, выбранный по совету Андрея — место с белыми скатертями, бесслышными официантами и заоблачной репутацией. Насте принесли меню без цен, что мгновенно спровоцировало бунт. Нанеся эстетический удар по моему представлению о «правильном заведении», дочь зачитала ценник на банальную пасту с выражением глубокого изумления. Нам подали три грамма еды, размещённые на огромных белоснежных тарелках и украшенные ароматизированной пеной. Я платил гигантские деньги за красиво сервированный воздух. Мы вышли оттуда голодными
А через три квартала нам попалась кубинская закусочная.
Обычная щель в кирпичной стене, три пластиковых стула, зазывающая музыка и кубинец размером с хорошая шкаф за стойкой. Мы взяли три горячих сэндвича — хрустящий хлеб, плавленый сыр, сочная свинина, ветчина и соленые огурцы под прессом. Ели стоя на улице, на морозе, вытирая промаслившиеся пальцы салфетками. Это была лучшая еда за весь день. Настя объявила, что готова остаться жить прямо у этой будки, а я попросил второй — и кубинец, узнав, что мы из Москвы, от щедрот душевных положил мне двойную порцию мяса.
Путём несложных подсчётов я понял: потратив в ресторане сумму, на которую в девяносто первом можно было купить автомобиль, я получил лишь неловкость. А сорок долларов уличной еде вернули мне живых, смеющихся детей.
В бутике на Вустер-стрит, где серая футболка из банального хлопка стоила почти пятьсот долларов под соусом «архитектуры кроя», девчонки окончательно доказали, что выросли. Я был готов купить им всё, что угодно — исполнить традиционный отцовский откуп. Но они просто посмотрели на ценники, покрутили пальцем у виска и вывели меня на улицу. Ребёнок берёт всё, до чего может дотянуться, просто потому что дают. Взрослый сопоставляет ценность и цену. Они сделали это за десять секунд, без моих душных лекций по экономике.
С театром, правда, вышло иначе. Моё авторитарное «вечером мы идём на Бродвей» встретило синхронное: «Пап, мы к девчонкам». Я уже готов был закипеть по привычной схеме, но дома меня перехватила Алиса. Она взяла моё лицо в свои ладони — как делала с четырёх лет — и ласково сказала: «Пап, выдохни. Я сама их отвезу и заберу. Ты вырастил умных девочек, попробуй им довериться».
В итоге на Бродвей мы пошли вдвоём с Алисой.
Спектакль «Come From Away» о событиях одиннадцатого сентября — когда тридцать восемь трансатлантических лайнеров принудительно посадили в крошечном городке на Ньюфаундленде — попал в меня с физической болью. Семь тысяч чужаков, свалившихся на голому горожан, и люди, которые просто открыли двери своих домов, отдавая всё, что имели, ничего не зная наперёд.
Я сидел в темноте зала и думал про свой дом на Истре. Через два месяца небо закроется снова — по всему миру. А я уже составил список из одиннадцати фамилий, построил бетонный забор и приготовил глухую оборону. Разница между жителями Ньюфаундленда и мной была жестокой: они приняли всех, а я закрыл ворота перед всем миром, спасая только своих.
Алиса плакала со в конце спектакля, тихо вытирая слёзы и крепко сжимая мою ладонь. Мне пятьдесят один год, за плечами две жизни, дефолты и жесткие войны за бизнес. Я разучился плакать еще в девяностых. Но сидеть рядом с беременной взрослой дочерью, пока она держит тебя за руку в полутьме театра, оказалось тяжелее любых финансовых крахов.
Потом мы шли пешком по ночному Нью-Йорку. С Алисой мне всегда было легко — те первые пять лет её жизни, когда мы были только вдвоём, намертво спаяли нас в нечто большее, чем обычные отношения отца и дочери.
— Пап, я всё понимаю, — тихо сказала она, глядя под ноги. — Ты приехал не просто соскучившись. Андрей весь день сидит в отчётах, которые до этого месяц не открывал. Я не буду выпытывать. Ты сам скажешь, когда решишь.