Страница 140 из 182
В его голосе не было ни театральности сестры, ни петушиной спеси Джона младшего. Это был сухой ровный звук, каким зачитывают сводку погоды или приговор. Человек, у которого вместо сердца стоит калькулятор ещё и не любит тратить батарейку.
— Добрый день, Игорь, — сказал он на безупречном и абсолютно мёртвом английском. — Мы изучили вашу работу по фонду «Джон энд Джон». Восемьдесят процентов вашей логики безупречны. Остальные двадцать — это риск контрагента. Вы закладываетесь на то, что Джон начнёт паническую распродажу, когда Элизабет выведет свои триста миллионов. Вы ошибаетесь.
Я чуть прищурился и поставил локти на стол.
— И в чём же я ошибаюсь, Майкл?
— В том, что Элизабет ничего не выведет. Полчаса назад я заблокировал её резервные кредитные линии через наш семейный траст.
Он сделал глоток минералки.
— Мы не просто заберём у неё эти деньги. Мы лишим её возможности играть во взрослые игры.
Элизабет не шелохнулась. Только пальцы на подлокотнике чуть сжались, как у человека, которому в кресле стоматолога сказали, что сейчас будет немного неприятно, и соврали.
В кабинете повисла тишина.
Андрей за соседним монитором перестал стучать по клавишам и медленно повернул голову к экрану.
Я смотрел на эту бледную мышь складывал картинку заново.
— Жестоко, — сказал я. — Для семьи. И для сестры.
— Это не жестокость, Игорь, — Майкл даже не моргнул. — Это логика. Итак. Вы с нами в этой фазе? Или мне искать другого управляющего для трёхсот миллионов Элизабет?
Сказал он это при Элизабет.
Про её триста миллионов.
Как про мебель.
Я не ответил сразу. Это старое правило: кто первым открывает рот, тот больше нуждается. А мне нужно было время подумать, и думал я в ту минуту совсем не про деньги.
Я думал про свою собственную семью.
Про то, как мы три недели назад стояли у ворот и делили не миллионы, а дочерей. И как тесть вытаскивал собственную дочь за ухо. Некрасиво, жестоко, при людях. Но он её тащил туда, где, как он считал, ей будет лучше. Там была злость, обида, стыд, всё что угодно, но не было расчёта.
А здесь был только расчёт.
Бедные семьи грызутся из-за бабушкиной квартиры, дачи в шесть соток и гаража, в котором сорок лет стоит «Москвич» без колёс. Грызутся громко, со слезами, с битьём посуды, с проклятиями на поминках. А потом, лет через десять, всё равно сидят за одним столом на чьём-нибудь юбилее, потому что делить уже нечего, а родня осталась.
Богатые не бьют посуду.
Они блокируют кредитные линии через семейный траст и пьют при этом минералку.
И за одним столом потом не сидят, потому что стол к тому времени уже принадлежит кому-то одному.
Самое смешное, что семейный траст придумывают как раз для того, чтобы родня не передралась. Дед всю жизнь строил, в конце понимает, что дети его стройку растащат, и зовёт юристов. Юристы рисуют красивую конструкцию: никто ничего не может продать, всем поровну, распорядитель честный. Дед подписывает и умирает спокойным.
А через двадцать лет выясняется, что поровну — это для тех, кто не читал устав до конца. Кто прочитал, тот и распорядитель.
У меня самого с две тысячи шестого года лежит такая бумага. Для Алисы и для двойняшек. И глядя на Майкла, я впервые подумал о ней без всякого удовольствия.
Не о том, кто её получит.
А о том, кто из них её однажды прочитает до конца.
Правило тут простое, и оно работает в обе стороны.
Чем жирнее кусок, тем меньше родственников за столом.
Разница между бедными и богатыми семьями вообще только одна. У бедных делят наследство после похорон.
У богатых до.
Я абсолютно уверен: с такими персонажами, как Майкл, нужно играть по своим правилам. Если вести вежливые академические дискуссии и тушеваться перед их терминалами и костюмами за пять тысяч долларов, они тебя сожрут. Нужно сразу сбивать с них эту спесь, ломать хладнокровный сценарий и жестко перетягивать на своё поле —на юмор
Я вообще очень люблю один старый анекдот. Но если переложить его на их американско-уоллстритовский лад, он заходит просто идеально.
Нью-Йорк. Зима. Мужчина вытаскивает маленького мальчика из проруби в Центральном парке.
На следующий день звонок в дверь. Мужчина открывает — на пороге еврейская супружеская пара.
— Простите, сэр, это вы вчера вытащили нашего сына из ледяной воды?
— Да, я.
— Вы спасли ему жизнь?
— Да, совершенно верно.
Мать внимательно смотрит на мужчину и спрашивает:
— А где его шапочка?
Андрей за соседним терминалом и тихо вошедшая в кабинет Полина с подносом не удержались и хмыкнули. А Элизабет — вот же сучка, не дура ведь! — вообще искренне рассмеялась, наблюдая, как её «непробиваемый» брат застыл и не мигая уставился на меня через экран. Первые трещины на чеканном маске «белой мыши» проступили моментально.
— К чему я это говорю, Майкл? — ровно продолжал я, откинувшись на спинку кресла и глядя ему прямо в глаза. — Ваши деньги крутятся там абсолютно правильно. И вы вправе делать с ними всё, что захотите. Это ваш капитал. Но если вы сейчас разрываете нашу сделку и забираете управление, то сначала выплатите мне мои двадцать процентов комиссии от накрученной прибыли. Имена, даты и ордера поднять? С января месяца мы увеличили тело депозита с трёхсот до пятисот тридцати миллионов. Это двести тридцать миллионов чистой прибыли на падающем рынке.
Я повернул голову к Андрею, и тот, поняв меня без слов, мгновенно стукнул по клавишам и озвучил цифру:
— Сорок шесть миллионов долларов, Игорь. после налога 34 миллиона
— Именно, — я снова уставился на Майкла. — Сорок шесть миллионов. Выплачиваете мне мою долю прямо сейчас — и можете забирать оставшиеся и вертеть ими как хотите. Хотите — в Амазон, хотите — на гипере под дефолт Джона. Но пока моя комиссия не на моем счёте — вы двигаетесь строго по нашему первоначальному регламенту.
— Но вы же договаривались с Элизабет про десять процентов, — ровным, тоном подал голос Майкл, даже не мигнув.
Я снова усмехнулся, покачав головой. Меня искренне бесили вот эти уолл-стритовские «калькуляторы».