Страница 109 из 182
— Игорь. Речь ровно про это.
—
Она посмотрела на меня, и вот этот взгляд я запомнил лучше всего.
— Ты мне заплатил за учёбу. Я взяла, потому что ты меня загнал в угол, и я до сих пор не знаю, правильно ли сделала.
Теперь ты хочешь заплатить за то, что я за тобой ухаживала.
Она помолчала.
— Ты вообще умеешь что-нибудь не оплачивать?
Я не ответил.
— Вы бесчувственные, — сказала она. — Оба. Вы хорошие, вы честные, вы порядочные, и вы совершенно бесчувственные.
Вы всё меряете.
А я это делала не за деньги. Я это делала, потому что вы стали близкими и ты особенно Игорь.
Слово «близкие» она выговорила и запнулась.
Потому что это было больше, чем она собиралась сказать.
Она пошла в спальню и вышла оттуда через минуту со своей сумкой.
— Полина.
— Не надо, Игорь.
— Поля.
Она остановилась у двери.
— Миллион свой оставьте себе, — сказала она. — Мне не надо.
И вышла.
Андрей сидел за столом и смотрел на меня.
— Игорь. Ты что-то не то сказал?
Я подумал.
— Нет, — сказал я. — всё сказал правильно.
— Тогда почему…
— Потому что мы говорили на своём языке.
Он не понял.
Я подошёл к окну.
Мы с ним сделали всё безупречно. Мы посчитали риск в процентах от капитала — единственно верный способ считать риск, я сам его тридцать лет проповедую. Мы признали, что она рисковала больше всех. Мы не унизили её подачкой, мы предложили честную долю.
Юридически — чисто. Математически — точно. По совести — справедливо.
И это оказалось оскорблением.
Потому что она не была в сделке.
Она четыре дня была в комнате с двумя больными мужиками и не считала ничего вообще.
А мы взяли и посчитали.
Понимать себя — бесполезное занятие.
Понимание не удерживает ни одной руки.
— Она вернётся? — спросил Андрей.
— Не знаю.
Я стоял у окна и смотрел вниз.
Через минуту она вышла из подъезда — маленькая фигурка в красном пальто — и пошла в сторону метро.
Не оборачиваясь.
Я, между прочим, мог её догнать.
Спуститься, добежать, схватить за рукав и сказать те самые четыре слова, которые Андрей десять минут назад не смог выговорить.
Двадцать секунд лифта.
Я не пошёл.
Мне тяжело меняться. Я не смог сделать этого ради Марины — и она променяла меня на хабаровского чиновника. Я не говорил Кате, что люблю её, просто потому, что в какой-то момент действительно перестал любить. По-хорошему, мне следовало бы сломать себя, стать другим — гибким, понятным, удобным... Но я не буду меняться. Я останусь таким, какой я есть.
Я вовсе не хотел обидеть Полину. Я искренне хотел дать ей крылья, вытащить из этой липкой паутины бедности. Вот только крылья бывают разными. У летучих рыб тоже есть крылья, но они способны лишь на короткий, судорожный прыжок над волной, чтобы тут же шлёпнуться обратно в тёмную глубину. A птицы живут в воздухе и парят прямо в центре шторма. Если Полина не способна понять разницы, если её потолок — это слепое понятия своих принципов, значит, дальше между нами всё будет только хуже.
Вместо того чтобы продолжать этот бессмысленный разговор, я вернулся к столу, сел на стул и открыл торговый терминал.
Потому что это я умею делать на отлично. А латать чужие иллюзии и пытаться казаться «хорошим парнем» — нет.
Экран отозвался холодным светом, и перед глазами побежали ряды цифр, мгновенно смывая весь эмоциональный шум
За эти два тихих выходных дня, когда биржи молчали, а Полина окончательно исчезла из моей жизни, новостная лента на мониторах превратилась в непрерывную сводку с фронта.
В субботу, 29 февраля, Америка получила свою первую подтверждённую смерть от COVID-19. В штате Вашингтон умер пятидесятилетний мужчина, а в городке Киркленд вспыхнул страшный очаг в доме престарелых — вирус начал невидимо передаваться внутри страны, уже без всякой связи с поездками в Китай.
В Европе ситуация стремительно выходила из-под контроля. Италия с треском пробила отметку в тысячу заболевших, зафиксировав почти тридцать смертей. Франция в панике запретила любые мероприятия численностью свыше пяти тысяч человек. В Азии и на Ближнем Востоке полыхали гигантские пожары: Южная Корея дала суточный прирост в 594 человека, подбираясь к трем тысячам, а Иран признал почти шестьсот заражённых. Вашингтон тут же резко усилил ограничения на поездки, но было уже поздно.
А в воскресенье, 1 марта, пришёл психологический удар, после которого иллюзии окончательно рассыпались в пыль.
Вирус официально дошёл до Нью-Йорка. Первой заболевшей стала тридцатилетняя женщина, прилетевшая из Ирана. Сам факт заражения на Манхэттене прозвучал как похоронный звон для финансовых рынков. Кончилось время нулевых.Корона начал свой отчет.
Всего за одни календарные выходные то, что ещё неделю назад казалось далекой китайской эпидемией, стало жёсткой американской реальностью. За пределами США число заболевших летело в небеса: Южная Корея перевалила за три с половиной тысячи случаев, Италия подбиралась к 1 700, а Иран перешагнул тысячный рубеж.
Мы с Андреем сидели в полутёмном номере, освещённом лишь мертвенным синим свечением экранов, и молча смотроли на эту катастрофу. Рынок уходил на выходные, питая иллюзии и надеясь на локализацию угрозы. За сорок восемь часов Америка получила первую смерть, а сердце мировой экономики — Нью-Йорк — приняло первого больного.
Я посмотрел на застывшие графики наших опционов, купленных на десять миллионов долларов и уже раздувшихся до шестидесяти. До открытия торгов 2 марта оставались считанные часы, и я отчётливо понимал: в понедельник утром Wall Street откроется в кровавой панике.Деньги от продажи фирмы APT мы решили заводит с открытия
Мне было тяжело. Не буду делать вид, что работал и не замечал.
Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги я на секунду замирал.
Думал: Сейчас постучится и , она войдёт, от неё будет ее духами, и все это окажется затянувшимся бредом, Не постучалась.
Я не побежал за ней и не звонил
Ни в тот день, ни на следующий, ни через день.
Меня задержало дежавю.
Двадцатидвухлетней давности и мёртвой хваткой.
Катя когда-то была для меня ангелом.