Страница 108 из 182
Глава 29 Личное
Я лежал в спальне, глядя в потолок, на котором мелькал свет от проезжающих машин , и понимал одну вещь: она меня так и не поняла.
Самое сложное и одновременно самое простое в жизни — это поменяться самому. Казалось бы, что может быть проще? Встать во весь рост, выдохнуть и сказать всем вокруг: «Я просто хочу быть нормальным». Не «хорошим парнем», который из кожи вон лезет, чтобы угодить каждому и заслужить любовь. Я уже был таким в прошлом — пытался отстроить идеальный бункер, тащил на себе чужие жизни, растворялся в этом бесконечном «я, мы, мне». И не суперменом, который с каменным лицом рявкает в критический момент: «Заткнитесь все и делайте, как я сказал, я лучше знаю!».
Я устал от этой роли. Я больше не хотел быть неуязвимым титаном, на чьи плечи все привыкли перекладывать свой страх.
Но реальная трагедия изменений кроется вовсе не в том, насколько тяжело сломать себя изнутри. Настоящий кошмар начинается снаружи. Проблема в том, что твоё окружение никогда не примет тебя нового. Люди любят ту версию тебя, к которой они привыкли, которая им удобна, безопасна или понятна. Когда ты решаешь сбросить броню и стать настоящим — обычным, уязвимым, живым человеком со своими слабостями — ты рушишь их привычную картину мира.
И здесь неизбежно вспыхивает конфликт.
Ты вдруг осознаёшь страшную истину: чтобы стать собой, иногда приходится расставаться с теми, кого ты искренне любишь и кем дорожишь больше всего на свете. Не потому, что ты перестал их любить. А потому, что они полюбили твою маску, а твоё истинное «я» для них — чужой и нежелательный незнакомец.
Полина зашла в спальню бесшумно, едва слышно ступая по мягкому ковру. Она присела на край кровати, положила прохладную ладонь мне на лоб и тихо спросила, как я себя чувствую. Я смотрел на неё сквозь полумрак — на её тонкий силуэт, на заботливые, родные черты — и чувствовал, как у меня растет страх. Она только что рисковала жизнью, выхаживая меня от вируса, но она любила того железного человека, который рулит миллионными потоками и строит спасительные «Ковчеги». Но приняла бы она того, кто лежал сейчас перед ней — уставшего, опустошённого и безнадёжно живого?
Я взял её тонкую ладонь и медленно прикоснулся губами к горячей коже.
— Je ne savais pas que tu parlais français, — тихо, произнёс я.- Я не знал что ты говоришь по французски
Её рука судорожно дёрнулась, пыталась выскользнуть из моих пальцев, но я удержал её крепко, не позволяя отстраниться ни на сантиметр.
— Ты... слышал? — выдохнула Полина. В её глазах, ещё минуту назад полных нежности, промелькнул настоящий, испуг.
Я молча кивнул.
— Господи, какая же я дура, — прошептала она, и цвет полностью сбежал с её лица. — Я была уверена, что ты уж точно не знаешь этого языка...
Напряжение в комнате сгустилось до предела. Она смотрела на меня, пытаясь угадать, сколько именно я успел разобрать в её утреннем разговоре.
— Ты же говорила с мамой на испанском, — мягко, с наивным удивлением сказал я, смотря ей прямо в глаза. — Разве нет?
Она застыла, часто хлопая ресницами. В её голове пронеслась судорожная аналитическая работа: она пытливо всматривалась в моё лицо, пытаясь понять, действительно ли я перепутал языки из-за языкового сходства или искренне не понял суть фразы. Желание поверить в то, что её легенда не пробита, оказалось сильнее любой логики.
— Да... то есть нет! — сбивчиво, почти захлёбываясь словами, заговорила она, пытаяс накрыть мою «ошибку» ворохом спонтанных деталей. — Мой отец ведь из Мексики, дома мы всегда говорили по-испански... Но мама... у неё сложная семья, они с Карибских островов. Она говорила и на испанском, и на французском. На Гаити французский — официальный язык, понимаешь? Вот и у меня всё перепуталось в голове, я иногда автоматом перескакиваю с фразы на фразу...
Полина бессильно уронила обе ладони на лицо, закрываясь от меня и выдыхая глухой, дрожащий вздох:
— Господи... ну какая же я дура... .
Я гладил её по волосам, ощущая мелкую дрожь в её плечах, и молчал, давая паузе сгуститься до предела. А затем наклонился к самому её уху и тихо произнёс:
— Я знаю французский, Поля. И говорю на нём относительно хорошо. Но мне надо кое-что тебе сказать.
Она снова судорожно дёрнулась, попытавшись вырвать руку, но моя хватка на её запястье оставалась каменной.Если мой французский действительно так хорош, значит, я услышал не просто набор знакомых слов — я разобрал каждую фразу её утреннего разговора
— Андрей! — крикнул я, прерывая затянувшуюся паузу. — Зайди сюда!
Через минуту он зашёл в комнату. Увидев, что я всё ещё обнимаю Полину, Андрей смутился и тут же развернулся, собираясь выйти и не мешать.
Но я покашлял, давая ему понять, чтобы он остался.
Я встал с кровати и снова покашлял в кулак, переводя дыхание. и посмотрел на застывшую Полину
— Полина.
Она подняла голову.
— Мы с Андреем шесть дней валялись в бреду. Я четыре дня не помню вообще. Он двое суток не вставал.
Я подбирал слова, и получалось плохо.
— Если бы не ты, мы бы… Я не знаю, что было бы. Скорее всего, мы бы сейчас лежали в больнице, оба, и не в самой лучшей.
—
Она смутилась.
По-настоящему — покраснела, махнула рукой и попыталась отшутиться:
— Ой, да ладно. Я просто чай носила.
— Ты не чай носила.
— Игорь.
— Ты меня в первую ночь спасла. И его тоже.
Она замолчала и отвернулась к окну.
И вот здесь я сделал то, что сделал.
—
— Андрей.
— Да?
— Из того, что мы зафиксировали, надо выделить Полине.
Пауза.
— Миллион.
В комнате стало очень тихо.
Полина медленно повернулась от окна.
— Нет.
— Полина…
— Нет, Игорь.
Она сказала это спокойно, без всякого надрыва, и я по голосу понял, что спорить будет тяжело.
Полина сидела на подлокотнике и смотрела на нас двоих.
Долго.
Потом сказала — очень тихо:
— Вы оба хорошие.
Я успел подумать, что всё обошлось.
— И вы оба ничего не поняли.
Она встала.
— Я четыре дня носила вам воду, — сказала она. — Меняла вам компрессы. Считала, через сколько часов давать таблетки. Я мыла за вами, я не спала, я врала своей матери по телефону, что у меня всё прекрасно.
Голос у неё не дрожал.
— И вы сейчас сели вдвоём и посчитали, сколько это стоит.
— Полина, — сказал я. — Речь не про это.