Страница 104 из 182
Глава 28 Пятница 28 февраля
28 февраля.
Выход из акций масок я назначил строго на открытие пятницы. И дело было вовсе не в каком-то феноменальном аналитическом умозрении, а в том, что из той, прошлой жизни я отчётливо помнил дневной график именно этой бумаги: быстрый, почти безумный взлёт и последующий за ним стремительный, безжалостный обвал.
Поэтому, На открытие. Без вариантов.
Обычно на самом пике чужой паники происходит одно и то же. Человек сидит и смотрит на колоссальную незафиксированную прибыль, но физически не может её взять. На зеленое свечение цифр в терминале накладывается тихий, очень убедительный внутренний голос: «Подожди. Ещё чуть-чуть. Ещё пару центов. Подержи ещё хотя бы день».
Этот шепоток погубил больше инвесторов и трейдеров, чем все мировые финансовые обвалы вместе взятые. Человек, не способный своевременно забрать прибыль, психологически ничем не отличается от человека, не способного резать убытки. Это одна и та же болезнь, просто развивающаяся в разных направлениях.
Любой, кто хоть немного интересовался психиатрией, легко узнает здесь симптомы клинической мании. Сидя на бумажной прибыли, человек мгновенно заражается грандиозностью: его эго взлетает до небес, в голове разворачиваются фантазии о покорении мира, а сам он начинает искренне считать себя гением и истинным хозяином жизни. Но стоит рынку развернуться в минус — и та же самая психика мгновенно проваливается в жесткую, беспросветную депрессию. Мир перекрашивается в чёрные тона, накатывает липкий страх, а на смену всемогуществу приходит выжигающая изнутри ненависть к самому себе и ощущение полного ничтожества.
Я знал этот механизм слишком хорошо. В торговле эмоциональная раскачка — это смертный грех. Именно поэтому, пока рынок бредил, а цифры в терминале провоцировали поддаться мании, я хотел оставаться холоден. Нажать кнопку «закрыть позицию» точно на открытии сессии означало не просто забрать миллионы чистой прибыли. Это означало сохранить контроль над собственным разумом и не позволить рыночной шизофрении уничтожить наш главный замысел.
Мы пришли на этот рынок не за надеждами.
Но в любой идеальной комбинации всегда есть своё «но».
Я встал рано утром и впервые за эти дни почувствовал, что болезнь наконец отступила. Здоровье, конечно, ещё не вернулось в норму — внутри оставалась липкая, свинцовая слабость, а грудь периодически разрывал сухой, глухой кашель. Но. Жизнь медленно возвращалась в тело.
Полины в спальне не оказалось. Из ванной доносился шум воды — Андрей проснулся раньше и залез под душ. До открытия биржевых торгов и того самого торжественного звонка оставался ровно час. Наш выход из масок был расписан по секундам, и я решил спуститься вниз, перевести дыхание и принести всем свежий кофе с теми самыми пончиками.
Выйдя из отеля, я жадно вдохнул утренний,холодный воздух. Лёгкие тут же отозвались сухим спазмом, а перед глазами на секунду всё поплыло — голова закружилась так сильно, что пришлось на пару мгновений замереть, прислонившись к холодной каменной колонне. Организм всё ещё был слишком слаб после перенесенного шторма. Но я переборол подступающую тошноту, дошёл до кафе через дорогу, забрал бумажный пакет с горячими пончиками и три больших стакана эспрессо.
Поднявшись обратно на наш этаж, я тихо шёл по мягкому ковру коридора. И прямо возле нашей двери замер.
Она была слегка приоткрыта — тёмная щель нарушала привычную изоляцию номера. Я уже собирался толкнуть её носком ботинка, как из глубины гостиной донёсся голос Полины.
Она говорила по телефону. Быстро, негромко, на беглом французском.
Я застыл.
В этой жизни я этот язык хорошо. Мы много времени провели во Франции, я говорил на нём с Алисой каждый день, и эти интонации у меня в голове лежат до сих пор.
Первая мысль была.
Женщина, которая спит со мной уже два месяца, говорит на языке, о котором не обмолвилась ни словом.Она говорила на испанском с мамой, это я слышал,но французский первый раз
Вторая мысль пришла через секунду.
Потому что это, вообще-то, её родной язык.
Её мать приехала с Гаити. Там говорят по-французски. Там на нём учатся в школе, читают книги и разговаривают с собственной матерью.
Никакой загадки. Никакой тайны.
Просто я ни разу её об этом не спросил.
Я знал, откуда её мать. Я слышал про рынок со специями, про две работы, про сестру. Я знал, сколько она платит за квартиру и как зовут соседа с гантелью.
И мне ни разу не пришло в голову спросить, на каком языке эта женщина разговаривает со своей матерью.
—
Вот вам портрет человека, который всю жизнь гордится тем, что читает людей.
—
Я собирался толкнуть дверь носком ботинка.
И не толкнули снова застыл.
— Нет, мама. Я понимаю, что это грех.
Пауза.
— Да, он женат. Я знаю, мама. Я всё знаю.
Пауза длиннее.
— Он не католик. Он русский.
Ещё пауза.
— Да. Он тесть моего босса.
Я стоял в полутёмном коридоре на мягком ковре, и картонные стаканы жгли мне пальцы.
Я этого не замечал.
— Мам, послушай меня. Послушай, не перебивай.
Ей, судя по всему, дали сказать.
— Мне двадцать пять лет. Я три года работаю на двух работах. Я не была на свидании два года..
Пауза.
— Нет, не потому что некрасивая. Потому что некогда.
— Я ничего не чувствовала, мама. Совсем ничего. Я просто работала, училась и спала.
Голос у неё был ровный. Она не жаловалась — она объясняла.
— И я думала, что так и будет всегда. Я к этому привыкла и не считала это несчастьем.
— А потом пришёл человек.
Тишина.
— Нет, мама. Он мне ничего не дал. То есть дал, но я отказалась, и больше он не предлагал.
— Нет. И не обещал.
— Ничего не обещал, мама. Вообще ничего. Ни разу.
Она помолчала.
— И знаешь, Это единственное честное, что со мной случилось за всю жизнь.
Мне очень хотелось уйти.
Я стоял и не мог сдвинуться с места.
— Он уезжает, мама.
Голос впервые дрогнул. Один раз, на одном слове.
— Через десять дней. Может, через двенадцать.
— Нет, он не бросает. Тут нечего бросать, мам, у нас нет никаких «нас». У него там дочь рожает в мае. У него там дети. Он должен быть с ними, и он будет с ними, и это правильно.
— Нет, я его не отговариваю.