Страница 79 из 168
Вот тут, на этом самом рисунке, вся моя история и сошлась. Человек, который может купить эту панельную башню целиком со всеми жильцами, сидит на чужом диване и подделывает детский рисунок.
Чтобы женщина, которая ему нравится, не узнала правду.
К вечеру второго дня квартира была готова.
Она пахла свежими шторами, чаем и немножко краской. В холодильнике лежали продукты — обычные, из ближайшего гастронома. На плите стояла кастрюля. На вешалке в прихожей висела моя старая куртка. У двери — детские тапки.
Я обошёл всё ещё раз, придирчиво, как приёмочная комиссия.
Не хватало одного. Беспорядка.
Слишком чисто. Слишком аккуратно расставлено. Так живут либо женщины, либо люди, которым платят за уборку.
Я вернулся, оставил на столе недопитую чашку. Бросил на диван газету. Свалил в угол пару коробок. Оставил в раковине одну немытую тарелку.
Отошёл. Посмотрел.
Вот теперь похоже.
— Игорь. — Серёга стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. — Можно вопрос?
— Валяй.
— И надолго тебя хватит?
Я промолчал.
— Нет, ты не подумай, всё красиво, — продолжал он. — Я бы поверил. Только ты понимаешь, что рано или поздно она сюда придёт, а тебе позвонят по срочному делу, и за тобой приедет машина? И вот тогда объяснять придётся уже не про квартиру.
— Понимаю.
— Ну и?
— Расскажу, — сказал я. — Обязательно расскажу. Просто дай мне немного времени.
Серёга кивнул и больше ничего говорить не стал.
Он вообще был мудрее меня, этот бывший кгб-шник. Просто не считал нужным это демонстрировать.
Катя пришла в субботу вечером.
Я встретил её у подъезда, потому что домофон, разумеется, не работал — как и во всех панельных башнях страны. Мы поднялись на восьмой этаж в лифте, который пах чем-то химическим и был исписан по всей стенке.
Я открыл дверь и пропустил её вперёд.
И вот тут у меня всё-таки ёкнуло.
Катя вошла, огляделась. Сняла пальто, повесила его на крючок рядом с моей курткой. Разулась.
Прошла в комнату. Провела пальцем по корешкам книг на полке. Посмотрела на часы на стене, на лампу, на плюшевого зайца, сидящего в углу дивана.
Потом заглянула на кухню, увидела герань на подоконнике и вдруг улыбнулась.
— Как у тебя тут хорошо, — сказала она.
Просто так сказала. Без всякой задней мысли.
— Правда?
— Правда. Тепло. — Она обернулась ко мне. — У тебя дома чувствуется, что тут живут. Понимаешь? У некоторых квартиры красивые, дорогие, а зайдёшь — как в гостинице. А у тебя — живут.
Я стоял в дверях собственной декорации, в квартире, снятой два дня назад, среди вещей, купленных вчера, и слушал, как женщина хвалит меня за уют.
— Ой, а это Алиса рисовала? — Катя взяла со стола альбом.
— Она.
— Смотри-ка. Три человечка. — Она провела пальцем по кривому рисунку. — Это вы с ней и мама?
— Наверное.
— Хороший рисунок. Тёплый.
Она аккуратно положила альбом обратно на стол.
А я стоял и понимал одну простую вещь.
Врать словами — это ещё полбеды. Слова можно потом объяснить, переиграть, извиниться.
А я построил ей целый мир. Со шторами, геранью, зайцем на диване и детским рисунком, который сам нарисовал левой рукой.
И теперь она стоит внутри этого мира и говорит, что ей тут хорошо.
— Кать, — сказал я.
— Что?
Она обернулась. Улыбнулась.
И слова, как всегда, застряли у меня в горле.
— Чайник поставлю, — сказал я.
Помню, что чайник я так и не поставил.
Помню, как она первая шагнула ко мне — потому что я всё стоял в дверях кухни и молчал, как контуженный, а женщине в какой-то момент надоедает ждать. Помню, что руки у неё были холодные, а губы горячие.
Помню, что мы задели в прихожей вешалку и куртка упала на пол, и никто из нас за ней не нагнулся.
Дальше всё смешалось.
Я помню, как в темноте нащупал выключатель и не стал его нажимать. Помню, как за стеной у соседей бубнил телевизор, а потом мы перестали его слышать. Помню, как она смеялась мне куда-то в шею, а через минуту уже не смеялась.
И помню одну ерунду, которая почему-то врезалась намертво.
В какой-то момент она приподнялась на локте и посмотрела на меня сверху вниз — долго, серьёзно, без всякой улыбки. Волосы упали ей на лицо, и она их не поправила.
— Ты чего? — спросил я.
— Смотрю.
— На что?
— На тебя. — Она помолчала. — У тебя лицо другое стало. Ты весь вечер был как чужой, а сейчас нормальный.
Я не нашёл, что ответить, и притянул её к себе.
Про ночь скажу только одно.
Тихая деликатная Катя, которая в кафе просила чай с облепихой и смущалась говорить о себе, оказалась совсем не тихой. И совсем не деликатной. И я, честное слово, мысленно посочувствовал соседям за фанерной стенкой, потому что панельный дом восьмидесятого года постройки к такому не был готов.
А главное, что я понял той ночью, — простую вещь .
Оказывается, я всё эти три года не жил.
Я работал. Держал удар, считал ходы, обеспечивал, охранял. У меня было всё, что бывает у человека, и не было одного: чтобы кто-то в темноте назвал меня по имени и притянул к себе.
Три года. Такая вот арифметика.
Уснули мы под утро.
Проснулся я от того, что рассвело.
Лежал, обнимал её и смотрел, как в мутном сером небе за окном зарождается блёклый московский рассвет.
Спину саднило. Плечо тоже — там, где она вцепилась ночью и, кажется, оставила след.
За окном горланили воробьи, где-то внизу хлопнула подъездная дверь, по мокрому асфальту прошуршала редкая машина.
И впервые за много лет мне никуда не надо было бежать.
Не надо решать чужие проблемы, отбивать наезды, считать деньги и просчитывать ходы на пять шагов вперёд. Можно просто лежать, слушать сонное дыхание и чувствовать, как чужие волосы щекочут подбородок.
Я осторожно погладил её по плечу.
Катя пошевелилась, вздохнула и, не открывая глаз, придвинулась ближе.
— Ты уже проснулся? — пробормотала она мне в грудь.
— Нет, — усмехнулся я, зарываясь лицом в её растрёпанные волосы. — Мне снится, что я самый счастливый мужик в этом городе.
Она тихо засмеялась и подняла на меня глаза — заспанные, но уже совсем домашние.
— Тогда постарайся не просыпаться.
Я прижал её крепче.