Страница 49 из 168
Пётр Васильевич чуть прищурился. В его взгляде мелькнул профессиональный интерес человека, отдавшего службе не один десяток лет.
— И что тогда? — тихо спросил он.
— А тогда изменятся правила. Причём в одну ночь и без всякого объявления. Проснёшься утром, а играть уже надо по-другому. И никто тебе об этом не сообщит, догадывайся сам.
Я сделал паузу.
— Дальше всё просто. Кто перестроился — живёт. Кто не поверил — вылетает. Государственная машина ведь не мстит и не злится. Она просто едет. И если ты встал у неё на пути и объясняешь, куда ей следует поворачивать, — она тебя переедет. По праву силы.
— И что конкретно будет с Борей? — Аркадий нервно потёр подбородок.
— Он откажется играть по новым правилам. Просто не поверит, что они настоящие. Он привык, что пресса в его руках — дубина, которой можно достать кого угодно. И будет ею размахивать до последнего, искренне считая себя неприкасаемым.
— И его прижмут? — Серёга скрестил руки на груди.
— Его вежливо попросят. Он успеет уехать. — Я пожал плечами. — Потеряет активы, потеряет влияние, осядет за границей. И начнёт тратить огромные деньги на то, чтобы вернуться и отомстить. Годами. Всё проиграет, включая крупный процесс собственному бывшему партнёру. Кончит плохо: в чужом доме, в одиночестве, в тяжёлой депрессии. Из великого комбинатора превратится в человека, о котором говорят в прошедшем времени.
В комнате повисла плотная тишина.
Аркадий выглядел ошарашенным. Похоже, у него в голове только что рухнул красивый миф о всемогуществе московской тусовки.
— А второй? — подал голос Пётр Васильевич. — Ты Абрамовича упоминал. Они же сейчас вроде как неразлейвода: вместе «Сибнефть», вместе вопросы решают.
— А Рома — совсем другой психотип. — Я улыбнулся. — У него нет раздутого эго. Ему не нужна слава, не нужны заголовки и статус вершителя судеб. Он гений адаптации и тихой дипломатии.
— В смысле?
— В прямом. Когда сменятся правила, всем скажут одну простую вещь: занимайтесь бизнесом, платите налоги и не лезьте в политику. Один заорёт про попранную свободу и пойдёт на таран. А второй молча кивнёт, отойдёт в сторону и согласится.
— И что с ним будет?
— Он продаст основные российские активы обратно государственным структурам. За миллиарды. Купит футбольный клуб в Англии, заведёт самую большую в мире яхту, станет вполне легитимным мировым богачом и будет чувствовать себя прекрасно. Потому что усвоил главное правило нового века: с государством не воюют. С ним договариваются. И вовремя отходят в сторону.
Я откинулся на спинку кресла и оглядел всех троих.
— К чему я это всё говорю. Наступает время, когда методы девяностых перестанут работать. Наезды, купленная пресса, попытки рулить чиновниками через знакомых — всё закончится. И знаете, что самое интересное? Я не считаю, что это плохо.
— Не понял, — нахмурился Аркадий.
— А что тут понимать. Посмотри вокруг. Страну одиннадцать лет рвут на части все кому не лень, включая нас с вами. Заводы стоят, людям не платят по полгода, в краевой больнице нет фильтров для аппарата, и человек из-за этого чуть не умер у меня на глазах. Так дальше нельзя, Аркаша. Никакая страна долго так не живёт. Рано или поздно кто-то придёт и начнёт наводить порядок — хотя бы потому, что без порядка всё просто кончится.
— И ты этому рад? — прищурился Пётр Васильевич.
— Я к этому готов. Это разные вещи. — Я поставил стакан. — В политику я не полезу ни за какие деньги, мне там делать нечего. Для этого нужно государство. Нормальное, сильное, с ясными правилами. Пусть жёсткими — лишь бы одинаковыми для всех.
Пётр Васильевич медленно кивнул, и уголки его губ тронула одобрительная усмешка.
— Здраво, Игорь. С государством воевать — что против ветра плевать. А уж когда оно решит вернуть своё — лучше просто стоять на правильной стороне улицы и не мешаться под ногами.Вот только одинаково для всех снова не будет.Другие правила будут, может лучше.
— Не важно, — сказал я. — Надо знать заранее, где эта сторона.
— Не понятно мне, — Аркадий снова растерянно почесал нос, переглядываясь то со мной, то с Дьяголевым. — Так что нам-то делать? И почему мы вообще здесь сидим, в, и слушаем про будущее Березовского?
— А при том, Аркаша, — я остановился посреди комнаты и по очереди посмотрел на каждого. — Мы тут на досуге пересчитали наши текущие активы. Так вот: если мы прямо сейчас продадим все свои заводы, пароходы и акции даже по тех смешным, заниженным ценам, что нам пытаются впихнуть покупатели, то на выходе мы влетаем почти в ярд.
— В ярд?! — громко присвистнул Серёга, аж подавшись вперёд.
— Ну хорошо, Игорь, ярд, — спокойно, без единой эмоции на лице проговорил Павел Васильевич, хотя в его глазах блеснул острый огонёк. — Что с того? Разве иметь миллиард долларов — это проблема?
— А то, Павел Васильевич, что, как говорит старая японская пословица: молоток всегда бьёт по тому гвоздю, который торчит выше остальных. А мы с таким капиталом торчим из этой экономики! — снова повторил я, отчеканивая каждое слово. — В меняющейся стране компания с такими наличными деньгами — это не просто лакомый кусок, это мишень величиной с дом.
— А если вложиться? — подал голос Аркадий, мгновенно включив финансиста. — Размазать этот ярд по разным корзинам? Вложиться в европейскую недвижку, в акции зарубежных гигантов, спрятать всё в офшорах?
— Вот тут ты наконец начинаешь соображать, Аркаша, — кивнул я. — Потому что ты начинаешь думать именно как Абрамович: вовремя зафиксировать прибыль, раствориться в тени и больше не отсвечивать на переднем плане.
— А все мы, по-твоему, должны думать так же? — Павел Васильевич внезапно насупился, его брови сошлись к переносице, а в голосе звякнул металл. — Мы вроде как договаривались, Игорь, что будем тащить социалку на наших заводах, удерживать предприятия и не бросать людей! А ты сейчас прямым текстом предлагаешь свалить за границу с чемоданами денег?
— Нет, — отрезал я. — Я предлагаю продать активы сейчас, пока всё находится на пике и рынок разогрет. Рассчитаться с людьми, выплатить рабочим щедрые компенсации, закрыть перед каждым долги по счетам и... уйти в тень.
Ну почему, Игорь?! — Павел Васильевич аж поднялся с кресла, уперев тяжёлые кулаки в столешницу и глядя на меня сверху вниз.
— Да потому что... — я начал было эмоционально объяснять, но внезапно осёкся на полуслове.