Страница 48 из 168
За тем столом в Хабаровске я не мог объяснить Марине, зачем живу.
А тут, оказывается, всё просто. После обеда, когда мы стали разносить вещи по комнатам, Алиска мгновенно испарилась.
Как выяснилось чуть позже, она унеслась на псарню: там одна из собак как раз рожала щенков, и дочь решила лично возглавить процесс.
Мы же, переведя дух, начали собираться дальше.
Нам предстоял визит в клинику к Петру Васильевичу.
..
Мы сидели в номере гостиницы — да, именно гостиницы при клинике. Все процедуры Пётр Васильевич получал, так сказать, на дому, не покидая своих апартаментов. Исключение составляли только сложные обследования, оборудование для которых физически невозможно притащить в номер. Немецкий сервис впечатлял: прямо на этаже круглосуточно дежурили две медсестры и врач, готовые прибежать по первому щелчку.
Номер оказался роскошным двухуровневым люксом. Мы расположились внизу, в просторном зале, предварительно плотно задёрнув тяжёлые шторы. Полумрак немного сбивал больничную стерильность и создавал ощущение хоть какой-то защищённости.
— Сразу говорю, Серёжа. — Пётр Васильевич отпил апельсинового сока и поставил стакан на столик. — По сути ты прав, а по содержанию нет. Никто меня не травил.
— Это как — никто? — Серёга недоверчиво нахмурился.
— А вот так. Симптомы отравления были, тут не поспоришь. Только виноват в них я сам, старый дурак, ну и врач мой новый хорош. Я же от астмы регулярно принимаю теофиллин. А тут приболел, мой постоянный доктор в отпуске, и тот, кто его замещал, не глядя выписал мне антибиотик. Эри... эри...
— Эритромицин, — тихо подсказал я.
— Во-во, он самый. — Старик кивнул. — А они с теофиллином, оказывается, друг друга терпеть не могут. Теофиллин из-за этого антибиотика начал копиться в крови до опасной концентрации. А такая интоксикация даёт точную картину то ли тяжёлого инфаркта, то ли отравления. Хоть в учебник вставляй.
— Вот же ёлки, — качнул головой Серёга. — Такие бабки платим, а всё равно бардак. Когда мы уже нормально жить будем, как на Западе?
— На Западе ровно то же самое, уж поверь, — хмыкнул я. — Наши врачи вполне нормальные, им просто платят копейки. А в Америке врач почти миллионер — и ошибки там штампуют будь здоров, только судятся потом дороже.
— Но! — Пётр Васильевич поднял указательный палец и посмотрел на Сергея с тёплыми искрами в глазах. — Догадка-то тебе первому в голову пришла. Так что считай, ты меня фактически спас.
— Ясно. — Я усмехнулся. — Напоминает старую притчу. Один ученик получил пятёрку, бежал домой, задрав нос от гордости, споткнулся на ровном месте и сломал ногу. А второй получил двойку, шёл понуро, глядя под ноги, — и нашёл кошелёк.
— Вот-вот. Именно так, Игорёк! — приглушённо расхохотался полковник.
Потом он мгновенно сменил тон, подался вперёд, и в комнате сразу стало серьёзнее.
— Ну а теперь давайте всё-таки поглубже. И заодно послушаем, что именно хотел сказать наш гений, когда стучал себя кулаком по голове.
Он посмотрел на меня с прищуром. Серёга с Аркадием подтянулись ближе и превратились в слух.
— Ты нам ничего рассказать не хочешь? — тихо спросил Аркадий, внимательно всматриваясь в меня.
Я тяжело вздохнул.
Вот чего я по-настоящему не любил, так это лезть в политические расклады и ставить вилку людям, которые мне дороги, но в чьих взглядах я не был уверен до конца.
— Все у нас знают Бориса, — сказал я после паузы.
Я поднялся с дивана и снова стал ходить по залу, подбирая слова.
— То, что Ельцин ровно через год выйдет на экраны и скажет «я устал, я ухожу», — это вы от меня уже слышали и, надеюсь, помните.
— Ну да, — кивнул Пётр Васильевич.
— Так вот, вторую серию этой драмы я вам ещё не рассказывал. Про Березовского и его друга.
При имени главного олигарха страны все невольно усмехнулись и дружно посмотрели на Аркадия.
У Аркаши в последнее время была идея фикс: найти выход через нужных людей, таскаться по светским тусовкам и любой ценой закорешиться с Борисом Абрамовичем. Но в большой политике всё работает ровно как в обычных человеческих отношениях: чем отчаяннее ты чего-то хочешь и чем настойчивее лезешь, тем хуже получается.
— После двухтысячного года твоего будущего друга ждёт глубокий кризис, — спокойно сказал я. — Он окажется совсем не у дел.
— Как это — не у дел? — нахмурился Аркадий.
— А вот так, Аркаша. Головокружение от успехов бывает не только у начинающих миллионеров, но и у матёрых олигархов.
— Это ты на что намекаешь?
— Это он намекает на то, — с добродушной иронией перебил Пётр Васильевич, — что тебе в твои годы пора остепениться. И понять наконец, что молодые девицы вьются вокруг тебя не за деньги, а исключительно потому, что ты у нас такой красивый и неотразимый.
— Ясно. Сговорились. — Аркадий улыбнулся и покачал головой. — Ладно, жгите дальше, травите душу. Хотя то, что этот сноб получит по носу, меня скорее радует.
— Он не сноб, — пожал я плечами. — На самом деле у него редкий дар: он филигранно разбирается в людях. А подведёт его совсем другое. Большое.
— Сердце? — с усмешкой вставил Серёга.
— Эго, — поправил я. — Огромное, раздутое эго. После двухтысячного наступит смена эпох, и всей элите придётся переобуваться прямо в воздухе.
— Это ещё почему? — Пётр Васильевич подался вперёд.
Я подошёл к столу, налил минералки и сделал маленький глоток, собираясь с мыслями.
Тема была скользкая.
— Вы должны понимать главное. — Я опустился обратно в кресло и посмотрел прямо на Аркадия. — Сейчас, на исходе девяностых, всем кажется, что олигархи поймали бога за бороду. Что деньги решают всё, а кабинеты — просто декорация, где чиновники пляшут под дудку тех, у кого банки, каналы и вышки. Березовский искренне верит, что он демиург. Что он создал систему, где деньги покупают власть, а власть охраняет деньги.
— А разве не так? — нахмурился Аркадий. — Ты посмотри вокруг, Игорек. Приватизация, пресса, телевидение — всё у него в кулаке. Он любые выборы вывернет как ему надо.
Ты вспомни конец восьмидесятых-я пожал плечами- много ты верил тому что я рассказывал?
Серега усмехнулся
— В том-то и ошибка. — Я качнул головой. — Он перепутал временную слабость государства с его смертью. Государство не умерло, Аркаша. Оно просто легло отлежаться.