Страница 39 из 168
— Ну да. Похоже.
— Очень похоже.
— Не сбивай. Мне и так тяжело.
Марина подняла руки, показала, что застёгивает рот на молнию, и откинулась на спинку.
— Одиннадцать лет назад я тебя бросил.
Она не шевельнулась.
— Не разошёлся, не разлюбил, не «так сложилось». Бросил. — Я говорил медленно, потому что каждое слово давалось не сразу. — И придумал себе, что так будет лучше для всех. Что уезжаю в неизвестность, что не имею права тащить тебя за собой, что ты из хорошей семьи и у тебя своя дорога. И уговорил.
— Я помню.
— А правда была проще. Я испугался.
Марина молчала.
— Всю жизнь так делаю, — сказал я. — Ухожу первым. Чтобы не остаться тем, кого оставили. И каждый раз нахожу этому красивое объяснение: расчёт, обстоятельства, забота о человеке. Одиннадцать лет я считал, что тогда поступил правильно. А как было на самом деле, понял только неделю назад, у тебя в палате.
Я уходил, а за меня потом решили.Всё за меня решили две женщины на крыльце института. Просто потому, что я сам не пришёл.
Она смотрела в скатерть.
— Зачем ты мне это сейчас говоришь?
Вопрос был правильный, и деваться от него было некуда.
— Затем, что два дня назад я чуть не умер на Амуре, — сказал я. — И потом ещё раз, в больнице.
Я помолчал.
— Я боюсь отношений, Марина. Вот так, если совсем прямо. Боюсь заводить, боюсь начинать. И дело даже не в том, что бросят. Я боюсь потерять.
Она подняла глаза.
— Потому что один раз уже потерял, — сказал я. — Насовсем. И знаю теперь, как это. Знаю, каково просыпаться три года подряд и первые полсекунды не помнить.
Тишина.
— У тебя дочь, — тихо сказала Марина.
— У меня дочь. Которая растёт с бабушкой и няней, потому что отец вечно в командировках. И это не обстоятельства, это моя вина.
— А почему он вечно в командировках?
Вот тут она попала точно.
— Потому что он, дурак, думает: если вместо золотой рыбки притащит домой бриллиантовую, дочь будет любить его сильнее. — Я усмехнулся. — А ей не рыбка нужна. Ей отец нужен.
Марина молчала.
— Хотя это уже неважно. Ты меня опять сбиваешь.
Я поднял руку, подзывая официанта.
— Коньяк, — буркнул я.
Наступила пауза.
И вот в чём был весь фокус: она не спорила. Не поддакивала, не утешала, не говорила «да ладно тебе, ты хороший отец». Она просто сидела, смотрела и держала паузу.
Так, что говорить приходилось мне.
Официант принёс коньяк. Я поймал на себе её взгляд — тот самый, врачебный, из палаты.
Пожал плечами.
— Не могу на сухую.
— Ну-ну. — Она чуть склонила голову. — Только учти: буду пить с тобой. И перестану быть такой вежливой.
Вот тут она наконец улыбнулась по-настоящему.
Я разлил, и мы молча выпили.
Пальцы у неё чуть дрожали. Выпила, не закусывая, и с минуту сидела, зажмурившись.
Потом открыла глаза.
— Игорь. Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?
— Нет. — Я усмехнулся. — Жалеть меня не за что. Взрослый мужик, Я хочу, чтобы ты просто знала: я тогда ушёл не потому, что ты была мне не нужна.
— И что мне с этим делать теперь?
Хороший вопрос. Честный, взрослый и совершенно безжалостный.
— Не знаю, — признался я. — Ничего, наверное. Просто мне надоело молчать. Одиннадцать лет молчал.
Она долго вертела в пальцах ножку бокала.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она наконец. — Я ведь тебя ждала. Не месяц и не два. Года полтора точно ждала, как дура. Все понимали, а я нет. Мама говорила: забудь, у него своя жизнь. А я всё думала: ну не может же человек просто исчезнуть.
— Может, — сказал я. — Оказывается, может.
— Оказывается.
Она помолчала.
— А потом перестала. И знаешь, что странно? Я даже не помню, в какой день перестала. Просто однажды поймала себя на том, что уже неделю о тебе не думала. И испугалась. Как будто предала что-то.
— Замуж не вышла?
— Была. — Она пожала плечом. — Четыре года. Хороший человек, кстати. Правда хороший, ничего плохого сказать не могу. Просто в какой-то момент мы оба поняли, что живём вежливо. Утром здравствуй, вечером как дела. Разошлись без скандала, он уехал.
— Дети?
— Сын.
Пауза.
— А теперь ты приходишь, — сказала она. — Через одиннадцать лет. В костюме, с запонками, весь такой из Москвы. И говоришь, что испугался тогда.
— Говорю.
— А сейчас не боишься?
Я посмотрел на неё.
— Боюсь. Ещё как. Стоял на улице перед входом и не мог зайти. Стоял и понимал, что трус.
Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними глазами.
— Ты действительно не изменился.
— Изменился, — сказал я. — Стал хуже. Расчётливее, злее. Но вот это во мне осталось.
Она поставила бокал и посмотрела прямо.
— Хорошо. Тогда и я скажу прямо, раз у нас сегодня такой вечер.
— Скажи.
— Мне тридцать один год. И я не собираюсь заводить курортный роман с человеком, который через три дня улетит в Москву, а потом будет иногда звонить по межгороду. Я это уже проходила, Игорь. Второй раз не переживу. — Голос у неё был ровный, но пальцы держали салфетку слишком крепко. — Так что если ты пришёл просто снять груз с души — снял. Считай, что я тебя простила. Иди спокойно.
— А если не просто?
— А если не просто, — сказала она, — то думай хорошо. Потому что у меня тут больница, дежурства и ребёнок. А у тебя там своя жизнь, дочь и дела, о которых ты мне так и не рассказал. И это не решается за один ужин.
Она была права по всем пунктам.
И вот тут я вдруг понял простую вещь: за одиннадцать лет она стала намного взрослее меня. Пока я строил схемы и считал курсы, она научилась главному — говорить прямо и не бояться услышать «нет».
— Договорились, — сказал я. — Не за один ужин.
— Вот и хорошо.
— Но ужин у нас всё-таки был.
Марина посмотрела на меня и наконец улыбнулась по-настоящему.
— Был, — согласилась она. — Первый за одиннадцать лет.
Всё-таки алкоголь — штука полезная. После бокала я окончательно успокоился, да и Марина сняла свою броню и, сделав глоток, словно закопала топор войны.
— Ну, рассказывай про Москву, — улыбнулся я, опершись подбородком на руку.
— Вот уж нет. — Она прищурилась и качнула головой. — Теперь твоя очередь.
— Да что мне рассказывать? Я на море последний раз был лет пять назад.