Страница 29 из 168
И самое дикое, что вот эта Вовкина безумная идея — набить джип рыбой и торговать на рынке — казалась мне сейчас в тысячу раз чище и настоящее всего, чем я занимался последние одиннадцать лет.
Внутри поднялась какая-то давно забытая, почти детская лёгкость. Хотя, если честно, бутылку мы к тому моменту уже приговорили, а водка под чёрный хлеб с салом да тушёнкой на свежем воздухе бьёт вернее любых воспоминаний.
Впервые за долгие годы мне было просто хорошо. По-настоящему, без всяких оговорок.
— Да не вопрос, Вова, — сказал я. — Идея блеск. Вот только хозяин у меня в Москве строгий, надо отгул выпросить. Но ты не сцы. Зуб даю — выбью пару дней, поедем.
А ночью мне стало плохо.
Возвращаться собирались вечером, но клевало так хорошо, да и погода стояла тёплая — решили не гнать. А ближе к ночи поднялся ветер, по Амуру пошла злая короткая волна, и Вовка сказал, что через протоку в темноте не пойдём. Заночуем.
Первый раз меня повело около полуночи.
Сначала знобило — я списал на ветер и полез в спальник. Потом затрясло уже всерьёз, так, что стучали зубы, и разом подскочила температура. Через полчаса началась рвота. Я выполз из палатки на четвереньках и полоскался у самой воды, а меня выворачивало снова и снова, до желчи, до сухих спазмов, когда выходить уже нечему.
Потом стало двоиться в глазах.
Помню, как смотрел на костёр и видел два костра. И как пытался встать — и не смог. Ноги были чужие.
Дальше провал.
В памяти остались обрывки. Вовкино лицо совсем близко, злое и испуганное. Как он натягивает на меня старый ватник и ватные штаны, пахнущие бензином, и приговаривает: «Держись, Игорёк, держись, зараза, только не отрубайся». Как хочет влить в меня водки, а меня выворачивает прямо на его руки.
Помню, как меня тащат. Как под спиной глухо стучит дюраль и ревёт над ухом мотор. Звон в ушах нарастает, забивает всё остальное.
И темнота.
Тьма была липкая, тяжёлая и пахла речным илом.
Я то проваливался в неё с головой, то выныривал. Там, в глубине, крутилось всё вперемешку: зелёные строчки котировок, графики Intel, чей-то крик в телефонной трубке, вспышки выстрелов в темноте.
И Лена.
Она стояла у окна на кухне, спиной ко мне, и что-то говорила через плечо, а я никак не мог разобрать что. Я подходил ближе, но кухня не кончалась, а она не приближалась.
А потом резко обернулась.
И глаза у неё сверкнули зло — так, как никогда не сверкали при жизни.
— Что ты творишь, Пахомов? А как же Алиса?
Я хотел ответить. Открыл рот — и не смог выдавить ни звука.
Тьма сомкнулась.
Очнулся я от запаха.
Хлорка и медицинский спирт — резкий, безошибочный, впивающийся в мозг запах, который ни с чем не спутаешь.
Зрение возвращалось неохотно, рывками. Потолок в трещинах и отслоившейся побелке. Гудящая люминесцентная лампа. Жёсткая кушетка под спиной. В вену капало из мутного стеклянного флакона, подвешенного на металлической стойке.
Я скосил глаза на простыню, которой был укрыт.
По краю тянулся выцветший синий штамп: «Инф. отд.».
Инфекционное.
Я закрыл глаза.
Ну что ж. Кажется, жив.