Страница 17 из 168
Половина восьмого. Значит, у них половина третьего. Ещё полтора часа до закрытия.
Время есть.
Времени хватало ровно на то, чтобы сыграть последнюю партию — ту, о которой я этим двоим пока говорить не собирался.
И самое смешное, что идею мне только что подсказал сам Джон. Своим разорением.
конец сентября 1987 года
Документы на поездку мне оформили с фантастической скоростью. Справки из института, комсомольская характеристика, выездная виза — всё легло на стол за два дня. Органы, когда им было нужно, умели решать бумажные вопросы без всякой волокиты.
— А когда вы вообще решили, что в Германию мне надо ехать с вами?
Пётр Васильевич крякнул и откинулся на спинку кресла.
— Да мы с Аркашей покрутили этот вопрос. Ни черта он в вашей биржевой математике не понимает: верхушечник, умеет команды раздавать да отчёты собирать. А ты эти рынки знаешь как свои пять пальцев. Смысл посылать дилетанта? Оформим нас официально, примкнём к ведомственной делегации, отколемся на пару недель во Франкфурте, а потом так же тихо — обратно. Тем более там всё решено. Деньги с Уолл-стрит пойдут прямо в наш карманный банк.
— В «Ост-Вест»?
— Ага, — хитро улыбнулся Аркадий.
Я кивнул. Выбор был безупречный. В ФРГ работал советский совзагранбанк — «Ост-Вест Хандельсбанк», через который контора годами гоняла валюту, не привлекая внимания западных регуляторов. Благодаря плотной работе со «Штази» КГБ пророс в Западную Германию так глубоко, что чувствовал себя во Франкфурте почти как дома. Лучшей гавани, чтобы принять и легализовать большой куш, было не найти.
Всё складывалось идеально. Даже слишком.
Изначально ведь план был другой: вести всё из Москвы по межгороду, на кодовых фразах. Прослушка не дремала, и сесть из-за одного неверного слова в трубке было бы обидно — это правда. Но не вся.
Потому что для самой сделки я был не нужен.
Инструкции умещались в три строчки: держать до вечера, ставить на восемьдесят, выходить частями. Их мог исполнить кто угодно, хоть Аркадий по бумажке. Тащить меня через границу, оформлять визу, впихивать в делегацию — ради трёх строчек?
Нет. Меня везли не для этого.
Меня везли, потому что поверили.
Вот в чём была вся штука. Они выложили по сто тысяч наличными на слово семнадцатилетнего пацана — а такие деньги просто так, из любопытства, не ставят. Значит, вопрос «правду ли он говорит» они себе давно закрыли. И как только закрыли, немедленно встал следующий: а сколько ещё можно из него вынуть?
Одно дело — снять куш с чужого краха. Совсем другое — сидеть с этим человеком в одной комнате две недели за границей, без чужих ушей, И спрашивать. Спокойно, по порядку, обо всём подряд. Что будет с нефтью. Что будет с рублём. Куда бежать в девяносто первом. Какие банки открывать и в какой стране.
Крах для них был уже решённым делом. Их интересовало то, что после.
Да и страшно им. Тупо страшно брать на себя ответственность в одиночку.
Я сложил документы в стопку и подровнял её о столешницу.
— Спасибо, Пётр Васильевич.
— Не за что, — отозвался он.
Ну что ж. Две недели во Франкфурте. Значит, будут спрашивать.
А я подумаю, что отвечать.
До вылета оставалось три недели.
А вечером, поднявшись к себе, я обнаружил торчащий из дверной щели листок срочной телеграммы.
«БУДУ МОСКВЕ ЗАВТРА ТЧК ОСТАНОВЛЮСЬ У ТЁТКИ ТЧК ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ВСТРЕТИМСЯ ТЧК ЛЕНА»
Я перечитал эти двенадцать слов раза четыре. Потом ещё раз. Телеграмма — вещь честная: за каждое слово плачено, лишнего не напишешь. «Если хочешь» — вот что она вставила. Могла бы не вставлять.
Мы условились встретиться у Красной площади.
Странная всё-таки штука: почему все, кто приезжает в столицу или живёт в ней, упорно назначают встречи именно здесь? «У фонтана в ГУМе», «на Красной». А куда конкретно идти, у какого входа стоять — бог знает. Но место тянет всех без разбора, как главный магнит огромной страны.
Сентябрь восемьдесят седьмого выдался в Москве золотым и сухим. Солнце светило уже без всякого тепла, воздух был звонкий и прохладный, и люди начали кутаться в куртки. Брусчатка поблёскивала после ночного дождя, вдоль Кремлёвской стены алели транспаранты к очередной годовщине, а к Мавзолею, как всегда, тянулась длинная молчаливая очередь: организованные группы, школьники парами, командированные с портфелями.
Площадь жила своим обычным муравейником. Иностранцев в тот год стало заметно больше — их выдавали не столько лица, сколько обувь и цвет курток: слишком яркие для нашей улицы. Поодаль двое парней с сумками неторопливо прогуливались вдоль стены, поглядывая на туристов оценивающе, по-рабочему: фарцовщики выходили на промысел, и делали это уже почти не таясь. Милиционер в новенькой шинели стоял метрах в двадцати и смотрел мимо. Времена менялись. Ещё года три назад он бы к ним подошёл.
И среди всей этой пёстрой, снующей толпы я сразу увидел её.
Ленка выделялась так, будто на неё направили отдельный софит. Красный дутый пуховик — редчайшая по тем временам вещь, добытая явно с боем или через дальневосточных моряков. Белая вязаная шапка, из-под которой густой волной рассыпались угольно-чёрные волосы. На фоне серых плащей и коричневых пальто она смотрелась как цветное фото, случайно вклеенное в чёрно-белый альбом.
Она стояла у Исторического музея, чуть повернув голову к брусчатке, и в ней ощущалась такая спокойная, породистая грация, что прохожие невольно оборачивались. В Ленке удивительно переплелись две природы: тонкая восточная утончённость с её плавными линиями и едва уловимым разрезом глаз — и строгая, чёткая европейская красота. Гибкость и магнетизм в одном флаконе. Она была не просто красивой. Она была эффектной.
Пока я пробивался к ней сквозь людской поток, рядом с ней притормозила группа американских туристов — сытые, улыбчивые, с фотоаппаратами «Кодак» на шеях. Один, не удержавшись, поднёс камеру к глазу и дважды щёлкнул Ленку на фоне Спасской башни. Потом что-то сказал спутнице, и оба засмеялись — довольные, будто поймали в объектив редкую птицу.
Она этого даже не заметила. Просто смотрела по сторонам, отыскивая кого-то в толпе.
И тут наши взгляды пересеклись.
Лицо её мгновенно осветилось широкой, ничем не прикрытой улыбкой. Ленка всплеснула руками, замахала и, не обращая внимания на оборачивающихся прохожих, пошла — почти побежала — мне навстречу.