Страница 16 из 168
Глава 6 Германия, 19:00. Америка, 14:00. Два часа до закрытия торгов.
На этот раз я набрал Джона сам.
Трубку сняли не сразу. И то, что я услышал, на биржевой разговор походило мало: рёв зала где-то на заднем плане, а поверх — тишина, перебиваемая глухими, судорожными всхлипами. Голос брокера, когда он наконец заговорил, был тихий и надломленный, будто у человека вынули позвоночник.
— Всё пропало, Игорь... Всё рухнуло. Всё, что я строил годами.
— Что именно рухнуло, Джон? — спокойно спросил я. — Говори толком.
— Я потерял всё! — сорвавшись на фальцет, выдохнул он. — Все свои сбережения! Всё, до последнего цента! Двенадцать лет работы!
— Как ты умудрился так подставиться?
В трубке шмыгнули носом.
— Я... я решил, что вы там, в своей Германии, просто ничего не понимаете в американском рынке,если продолжаете держать все на понижение — выдавил он. — Какие-то европейцы будут учить меня, брокера с Уолл-стрит, как тут торгуют! Я подумал: паникёры. Начитались газет. А утром, когда индекс просел на семь процентов, я сказал себе: вот он. Вот шанс всей моей жизни. Такой распродажи не было двадцать лет, рынок на дне, сейчас пойдёт отскок — и я поднимусь. И взял коллы. На все свои деньги, Игорь. И ещё занял под них.
— А рынок пошёл дальше вниз.
— Дальше вниз! — Он почти закричал. — Down, down, down! Он не остановился ни на минуту! Сейчас минус двенадцать, меня выбило по марже ещё час назад! Я банкрот, ты понимаешь? В сорок один год!
Я слушал его и смотрел на экран телевизора.
Там, за океаном, шёл второй акт. Диктор — тот самый, что утром бодро тараторил про «здоровую коррекцию», — уже говорил другим голосом, ниже и медленнее, как говорят на похоронах. Внизу экрана бежала строка с цифрами, которые ещё вчера показались бы опечаткой.
Камера показывала биржевой зал сверху, и это было похоже на муравейник, в который плеснули кипятком. Потом — крупный план: человек в расстёгнутой рубахе сидел прямо на полу, привалившись спиной к колонне, и смотрел в одну точку, не мигая. Мимо него ходили, его задевали ногами, а он сидел.
Потом дали улицу. Уолл-стрит перед зданием биржи была забита людьми: клерки, курьеры, просто прохожие, все стояли и молча смотрели на фасад, будто там могло что-то произойти. Полицейские лениво оттесняли зевак от проезжей части.
Дальше пошли короткие, рваные сюжеты с улиц Нью-Йорка. Ведущий новостей в студии нахмурился и наконец произнёс слово «паника» — и это было, пожалуй, первое честное слово за весь сегодняшний день. К вечеру его, словно заклинание, повторят абсолютно все аналитики и телеканалы мира.
В эфире всё чаще и чаще всплывали пугающие термины: «глубокая рецессия», «финансовый крах» и, конечно же, «двадцать девятый год». Ну да, Великая депрессия 1929 года всегда оставалась главной и самой кошмарной страшилкой для Уолл-стрит. Призраком, которым пугали не одно поколение американских брокеров. И теперь этот призрак оживал прямо на их глазах.
Земля крутилась, и волна шла за ней по кругу, не отставая ни на час.
— Джон, — я жёстко оборвал его стенания. — Ты, если не забыл, всё ещё работаешь на меня. И прямо сейчас меня интересует не твоя личная катастрофа, а мои бумаги.
В телефоне повисла пауза. Он тяжело потянул носом, силясь взять себя в руки.
— По восемьдесят пять еще никто не берёт, — неохотно выцедил он наконец. — Но по семьдесят покупатели уже есть. Много.
Он говорил сквозь зубы, и я прекрасно понимал почему. Ему было физически тошно признавать, что какой-то незнакомый мальчишка на другом конце провода видел сегодняшний день насквозь ещё в пятницу — лучше, чем он сам и все звёзды Уолл-стрит, вместе взятые. Типичный янки. Уязвлённая гордость болела у него сильнее, чем разорение.
— Отлично, — бодро сказал я. — Начинай сброс. Частями, лотами, не вываливай всё разом. И одно обязательное условие: всё это время держи в стакане заметную заявку на продажу по восемьдесят пять.
— Зачем? — не понял Джон.
— Затем, чтобы покупатели её видели. Пусть смотрят на восемьдесят пять и думают, что урвали задёшево, забирая у нас по семьдесят и семьдесят пять. Дай им почувствовать себя умными. Человек с удовольствием платит за ощущение, что он кого-то обхитрил.
Джон помолчал, переваривая.
— И ещё, Джон.
Я сделал паузу, чтобы слово весило больше.
— Если всё пройдёт чисто и ты выполнишь мои инструкции в точности — получишь сверху персональный бонус. Десять тысяч долларов.
В трубке мгновенно стало тихо. Всхлипы прекратились, как отрезало.
Десять тысяч наличными в восемьдесят седьмом, для человека, который час назад потерял всё, — это была не премия. Это была новая жизнь. Или, по крайней мере, возможность не начинать её с нуля.
— Я понял, — сказал он совсем другим голосом. — Сделаю всё точно.
Я положил трубку и встретился взглядом с Петром Васильевичем.
— О чём это он там сопли жуёт? — нахмурился полковник. — И что ещё за «колл» такой?
— Да то же самое, на чём мы сейчас сидим. Только наоборот.
— Игорь. — Пётр Васильевич страдальчески поморщился. — Я с ума сойду от твоих американских вывертов. Объясни по-человечески.
— Хорошо. — Я отошёл от телевизора и сел напротив. — Представьте, что новая «Волга» стоит пятнадцать тысяч. Вы приходите к владельцу и даёте ему пятьсот рублей за бумагу. За право через месяц купить у него эту «Волгу» ровно за пятнадцать тысяч — сколько бы она к тому времени ни стоила.
Полковник кивнул, слушая внимательно.
— Дальше просто. Если через месяц «Волга» на чёрном рынке идёт уже за двадцать пять, вы предъявляете бумагу, забираете машину за пятнадцать, тут же перепродаёте за двадцать пять и кладёте в карман девять с половиной тысяч чистыми. Это и есть «колл» — ставка на то, что цена вырастет. У нас с вами ставка ровно обратная: мы поставили на падение.
— А твой брокер, стало быть...
— А наш Джон решил, что после утренних минус семи рынок обязан отскочить вверх. И скупил таких бумаг на всё, что у него было. Плюс залез в долги. — Я пожал плечами. — Рынок не отскочил. Он полетел дальше вниз. И все его права на покупку по вчерашней цене превратились в фантики.
— Дебил, — коротко резюмировал Аркадий из своего кресла.
Потом почесал нос и добавил уже гораздо тише:
— Хотя, если честно... я бы, наверное, поступил точно так же. Когда с утра увидел минус семь, у меня самого руки зачесались.
Пётр Васильевич хмыкнул и покосился на приятеля, но комментировать не стал.
А я посмотрел на часы.