Страница 184 из 233
Глава 11
Прихожу в себя от испепеляющей жары. Меня словно подогревают на огне. Порываюсь открыть глаза — не выходит. Веки опухшие, режут от боли. Сквозь сжатые зубы, прорывается хрип. Тело не слушается. Кости, точно побывал в камнедробилке. Во рту такая сухость, которую не испытывала почва даже в самых и знойных районах Земли. Глотнуть воздуха не получается — в горле пробка.
С треском в жилах сгибаюсь пополам и захожусь рваным кашлем. На губах сладость. Сплевываю, не вижу, что, но явно харкаю кровью. Неверной рукой смахиваю теплую струйку с подбородка. Ладонями, головой упираясь в землю, и поднимаюсь на карачки. Через «не могу», воздеваю себя на ноги. Из маломальского прищура, получившегося ни с первой попытки, всматриваюсь в ослепляющую пустыню. Огненно-золотой песок.. Жгучее солнце.. Гниющее месиво чужой плоти, источающее тошнотворное зловоние. Не то, чтобы брезговал, не то, чтобы подобного не встречал, но мой желудок оказывается куда слабее разума — рвота стремительно прокатывается по обезвоженному пищеводу и откликается горечью в обсохшей глотке.
Никогда не думал, что подобное может принести облегчение, но.. как же хорошо, что блевать нечем!
Через силу отдышавшись, открываю глаза сильней. Что ж.. Моя теория была верна. Даже не знаю, радоваться ли, что грешил безбожно, но испытания не закончились первым или вторым кругом. Остается только восхититься задумки Мулцибера — не с балды строил каждый ярус, пытался творчески подходить к проектированию. Не знаю, кто поджидает на следующем круге, мне бы пройти этот — «трупная» пустыня под жгучим солнцем.
Вдыхаю смрад полной грудью — уж лучше привыкнуть, будет проще. Подавляю очередной тошнотворный позыв и бреду, чавкая по гниющей песочно-трупной почве, кишащей червями, гудящей мухами, взмывающими темными облаками.
Куда?
Вперед!
У меня только такая дорога. Главное, не стоять, ведь время не только поджимает, но и убивает! И так, хрен его знает, сколько уже в Аду. Хорошо, что течение время Земли отличается от местного! Правда, даже не знаю насколько — никогда прежде не задумывался. М-да..
Плетусь, а от осознания, что потратил сотни веков в пустую на низменности и тщедушности, хочется слиться с разлагающей массой.
Под нещадными лучами солнца, нет-нет, да и проваливаюсь в небытие. Когда выныриваю, то оказывается, что еще иду. Не уверен, что жив, но двигаюсь явно по инерции, на ногах держусь только остатками силы воли, шепчущей все слабее: «Витка не должна достаться другим. Она — твоя..»
О, да! Кто бы что ни говорил, но самый мощный допинг — нарциссическая ревность. Как представлю, что Ивакина может оказаться в чьих-то руках, — более нежных, трепетных, или более грубых, жестоких, — настолько заряжаюсь энергией в желании порвать на части любого урода, посмевшего к ней прикоснуться, что даже шаг ускоряется. Только я имею на нее права! И на правах собственника буду стоять до последнего, чтобы завладеть, принадлежащим мне! Пусть сдохну. Мне не в первой! Но умирая, хочу знать, что она моя. Что простила.. Что любит.. Что хочет быть со мной..
Дьявольщина! Разве имеет значение, чего желает Витка? Не думаю.. Зато точно уверен, что есть во мне черта эгоиста и она, срывая горло, орет: «Мои желания станут Виткиными!» Только сомнение несмело бормочет: «А если Ивакина откажется дать шанс?..» Затыкаю настырной частью сущности демона, задумчиво ероша волосы: «Когда такие мелочи стали для меня важными?..» Человеческая тихо-тихо науськивает, стыдливо умолкая: «Тогда, когда девчонка заставила черное сердце дрогнуть и незаметно для меня самого ненавязчиво завладела всеми мыслями и желаниями».
Ответ заставляет перейти на бег. Робкий, шаткий, но бег. Вот что значит, удар по самовлюбленному эго — точно пенальти штрафного в пустые ворота. Ведь если копнуть, окажется: мои чувства, куда более давние и глубокие. Только умудрялся их игнорировать — подавлял силой воли, распылял на других, забывался в делах, уверял себя, что ненавижу Витку с момента ее зачатия!
Хорошо, что небытие не дает сойти с ума от мыслей. Очнувшись в очередной раз, все же не сдерживаю желчной рвоты — валяюсь на песке, лицом к лицу с полуразвалившимся человеческим телом. Белые опарыши неспешно возятся в зеленовато-желто-буром месиве, над трупом жужжит рой мух. Они уже и меня облепляют, но сил прогнать — нет, так же, как и отвернуться.
Захожусь надсадным кашлем, на грани лишиться внутренностей. На глазах выступают скупые слезинки — жгут кожу сильнее раскаленного металла. Меня жестоко мучает скребущая, царапающая глотку жажда. Зажмуриваюсь и слышу далекий, явно нарастающий гул. Приятная вибрация земли оповещает о приближении чего-то очень тяжелого. Насладиться радостью: я еще жив, не успеваю. Неутешительная мысль-догадка, что именно скоро нагрянет, приводит в ужас и даже заставляет опять открыть глаза. Либо стадо слонов, — а это бред. В Царстве теней таких животных не бывает. Либо.. и это вероятнее всего, ливень! Причем такой мощный, что даже земля дрожит.
Ну, конечно! Разве дадут в Аду просто полежать и сдохнуть? Нет..
Тащи свой зад, несмотря ни на что. Все время на пределе, чтобы, аж жилы рвались, а зубы крошились от натуги.
Эх! Чего пенять на других?!. Сам виноват! Коль рожа крива, а грехов набрал на десяток тысячелетий вперед — огребу по полной! Хорошо, что дышать легче — духота с маревом отступает, влажность дает телу немного остыть. Хотя, ему уже все равно.. Ожоги от беспощадного солнца покрывают с ног до головы. Я не человек — сплошной оголенный кусок прилично запеченного мяса. Волдыри лопаются, кожа трескается, кровоточит, гноится..
Мычу от безысходности и порываюсь двигаться, хотя бы как гусеница. Смертельный дождь неминуемо приближается. Ползу с большим рвением, даже руки немного оживают, запеченные стопы с онемевшими пальцами старательно упираются в песок. Как долго извиваюсь — хрен знает, но останавливаюсь от нового ужасающего звука — злого рычания. Продираю глаза, силюсь рассмотреть монстра. Получается плохо — черное пятно маячит слишком близко. Не теряю надежды, фокусируюсь:
— Ч-ш-ш, дворняга, — собственный голос, — чужой, хрипяще-гортанный, — ужасает не меньше происходящего. — Не помнишь меня?