Страница 24 из 75
К завершению ужина плёнка окончательно просохла. И тут выяснилось, что печатать фотографии хотят все присутствующие. Там, в кладовке, для одного Медведя места мало, но мы умудрились втроём втиснуться, ещё и два стула разместить: один для увеличителя, второй для кювет.
Парни вели себя словно дети, которым фокусы показывают.
— Смотрите, смотрите, проявляется… — восторгался Борис.
— Это ж я! — радовался Медведь, едва не снеся головой низкий потолок кладовки.
Из первой партии получилось почти всё, лишь пара кадров ушла в брак из-за моей лёгкой недодержки. Но для первого раза это был колоссальный успех.
Готовые, зафиксированные и промытые отпечатки перенесли на кухню, и я начал сушить их на глянцевателе, сразу сортируя те, что годятся в качестве подарков. Иван забрал всё, заверив, что для родни в Хадыженске и такого качества сойдёт. Главное, они увидят его на фоне Кремля, и больше никаких доказательств того, что он побывал в Москве, не понадобится. А то мать рассчитывала, что он в августе с огородом поможет. Теперь фотографии продемонстрируют, как Иван был занят.
На следующий день, незадолго до шести вечера, моя серая «Победа» уже стояла неподалёку от служебного входа Центрального театра Советской Армии. Мы с Иваном предусмотрительно выбрались наружу, чтобы не упариться внутри. «Зенит-С» в кожаном кофре висел у меня на плече, полностью готовый к съёмке — с утра я заправил его свежей кассетой.
Ровно в шесть тяжёлая дубовая дверь отворилась, и на крыльцо шумной стайкой высыпали актёры. Бориса мы заметили сразу: он что-то увлечённо доказывал невысокой, хрупкой девушке, которая заразительно хохотала.
Это была она. Людмила Гурченко.
В свои двадцать лет будущая звезда советского экрана выглядела потрясающе: стройная, как тростиночка, с осиной талией, в скромном, но ладно сидящем ситцевом платьице.
Когда-то давно я читал, что до «Карнавальной ночи» советский кинематограф ассоциировался со статными, монументальными героинями — такими как Любовь Орлова или Фаина раневская. Гурченко же привнесла на экран совершенно новый тип — хрупкую, тоненькую, порхающую девушку, которая и внешне, и по энергетике была невероятно близка к популярной в то время на Западе Одри Хепбёрн.
На дворе стоял пятьдесят шестой год, и советская лёгкая промышленность штамповала для женщин тяжёлые, прямоугольные жакеты с накладными плечами и юбки ниже колен.
Пройдёт всего несколько месяцев — «Карнавальная ночь» выйдет на экраны, и миллионы советских девчонок бросятся шить нечто похожее на то, что было на героине фильма. Стиль Кристиана Диора — с пышными юбками и тончайшими талиями, лицом которого в массовом сознании была Одри Хепбёрн, — ворвётся в СССР именно через образ героини Гурченко. Девушки повально начнут мерить свои талии сантиметрами, мечтая о заветных сорока пяти.* Гурченко покажет женщинам, что они имеют право быть хрупкими, кокетливыми и, чёрт возьми, просто красивыми!
Пока же эта будущая икона стиля просто весело смеялась, щурясь от солнца, и поправляла выбившуюся прядку волос.
— Валентин, ну чего ты замер? — Иван несильно толкнул меня локтем в бок, выводя из оцепенения. — Снимай давай, пока они не разошлись!
— Валька! Ваня! — помахал нам рукой Борька, увлекая девушку за собой к машине. — А вот и мои краснодарские друзья, про которых я говорил. Люся, знакомься.
Гурченко вскинула аккуратные бровки, переводя взгляд с меня на Ивана. Наш Медведь — бывший десантник, прошедший суровую школу, широкоплечий, косая сажень в плечах, ростом под два метра — рядом с миниатюрной Люсей выглядел настоящим исполином. Он так растерялся под её ироничным взглядом, что залился румянцем.
— Ничего себе! — воскликнула Люся. — Боренька, ты говорил, что твои друзья с Кубани, но не предупреждал, что вы там выращиваете богатырей из сказок!
Толпа актёров на крыльце прыснула со смеху. Иван окончательно смутился, сжав в кулачищах свою кепку. Гурченко тем временем повернулась ко мне, заметив фотоаппарат.
— Ой, а это у вас «Зенит»? Настоящий, зеркальный? Нас уже снимать будут?
— Обязательно, — заверил я. — Для истории. Встаньте, пожалуйста, рядом с Иваном, а ты, Борька, приставай с другого боку.
Люся подпорхнула к Медведю и без тени смущения взяла его под руку. Иван замер, боясь пошевелиться.
— Ваня, улыбнитесь! — показал я другу кулак.
Не скажу, что из Ивана получится фотомодель, но совсем уж испортить кадр ему не удалось. Пусть он и здоровенный, но морда-то симпатичная.
После я сам встал рядом с Гурченко и Борисом, а Иван нас заснял. Чтобы уж наверняка, так сказать, на случай непредвиденных обстоятельств, я решил доснять плёнку до конца. Поэтому кадров получилось много. Люся с удовольствием попозировала в моей машине, потом сфотографировалась с каждым из парней по отдельности и даже отнеслась с пониманием, когда я зарядил вторую плёнку, объяснив, что фотограф я неопытный и хочу иметь гарантию.
Закончив эту фотосессию, мы загрузились в автомобиль, и я повёз Людмилу в общежитие, где она проживала во время учёбы во ВГИКе. Немного заплутал, но всё же отыскал нужную улицу.
Пока ехали, я поинтересовался у Бориса насчёт помощи с уборкой урожая в колхозах. Помню, что весь прошлый август он провёл за городом. А как сейчас?
— Дирекция «Мосфильма» официальную бумагу во ВГИК выдала, и нам дали освобождение от сельхозработ до конца съёмок, — пояснил Боря.
— Ага, везёт нам, скажи, Боречка? — задорно рассмеялась Люся. — Только профком уже намекнул, что раз мы от картошки отмазались, то будем за троих институтскую стенгазету рисовать и шефские концерты устраивать.
К общежитию я наконец доехал, и тут у Ивана в голове что-то перещёлкнуло. Не иначе, он вспомнил просмотренные фильмы и решил применить увиденное на практике. Выскочив первым из машины, он распахнул дверь перед Гурченко и со всей своей косолапой галантностью протянул ей руку, чем вызвал ещё более задорный смех девушки. Впрочем, руку она приняла и даже поблагодарила.
— Ну, спасибо, мальчики, довезли с царским комфортом, — завершила Гурченко встречу и попорхала ко входу в общежитие.