Страница 93 из 99
Поскольку через пять минут они не вернулись, он приказал собакам растерзать OD-Ma
Пока разрываемый на куски человек ужасающе ревел и выл, никому в строю не было позволено шевельнуться, все должны были стоять по стойке смирно. В какой-то момент, когда от преступника осталась только груда растерзанной кровавой плоти, Гёт отозвал собак, вынул пистолет и, дважды выстрелив ему в голову, произнес свое вечное: «Ich gebe dir einen Gnadenschuss». Или, перефразируя: «Я любезно отправляю тебя в вечность».
Произнося эти слова, он, возможно, рассчитывал успокоить свою совесть, на которую у него не было и намека. Слова «Я стреляю в тебя из жалости, чтобы прекратить твои страдания» он произносил по нескольку раз на дню.
Десять пропавших мирно спали в своих бараках, не осознавая, что напрямую стали причиной смерти этого молодого человека. Наутро Гёт вызвал главу Ordnungsdienst Гилевича и приказал выдать ему отсутствующих. Чтобы спасти их, Гилевич сказал, точнее доложил – ибо с Гётом не спорили, – что у него нет их списка и он не в состоянии их вызвать.
– Ах, у тебя его нет? И ты не можешь их позвать? Раз так, через полчаса ты приведешь мне пятьдесят человек на Хуеву Гурку, а Иван (власовец) и его отряд уже будут ждать вас там. Иначе тебя расстреляют первым.
И вот так, не раздумывая более, они схватили пятьдесят человек, в основном пожилых, которых Иван со товарищи отправили на тот свет.
* * *
Я вновь увидел Гёта единственный раз в жизни, в сентябре 1944 года, в лагере Маутхаузен.
Однажды утром мы бежали – мы не имели права ходить шагом, всегда нужно было бежать – в сторону карьера. Четыре колонны по сто человек, итого четыреста заключенных, окруженные эсэсовцами с кнутами в руках и немецкими овчарками у ноги. Кнуты были из тех, которые часто можно увидеть в вестернах. Они были из кожи пепельного цвета, длиной в сто восемьдесят пять сантиметров, так что, когда «пациент» получал удар по загривку и кнут обвивался вокруг его шеи, тот, кто держал его, мог легко притянуть жертву к себе, как раз к коленям.
Примерно в метре от наших колонн стоял Гёт. Увидев нас, он крикнул: «Das sind ja meine Juden!» – то есть: «Да это же мои евреи!» В его понимании мы были его собственностью.
Гёт был без офицерских знаков различия и без портупеи. В 1944 году, когда русский фронт подошел к городу, краковский лагерь, то есть Плашов, ликвидировали. Оказавшись вырванным из своей маленькой «экстерриториальности», Гёт попал на прицел гестапо – оно давно имело на него зуб, и причин для этого хватало. Он был обвинен в присвоении колоссальных объемов золота и бриллиантов, награбленных у евреев. А ведь евреев сгоняли в лагерь Плашов со всего Generalgouvernement. Гёт также участвовал в ликвидации еврейских гетто во многих городах. За решеткой он провел совсем немного времени. Не знаю, как он выкрутился, но его разжаловали в простые солдаты. Он приехал в Маутхаузен, потому что рассчитывал найти здесь теплое местечко, но устроившаяся там клика палачей была похитрее него и не пустила его к кормушке.
Перед ликвидацией краковского лагеря (Плашов) были ликвидированы все еврейские «фигуры», служившие им и надеявшиеся так пережить войну. Начальника OD Гилевича и его жену (отвратительную сучку), считавших себя «вторыми после Бога», собственными руками застрелил Гёт.
Прежде чем выстрелить в них, он насмешливо сказал:
– Я столько раз обещал вас прикончить, что не могу расстаться с вами, не сдержав слово. Что бы вы тогда обо мне подумали?
Подлинность этих слов мне подтвердили люди, которые покинули Плашов с последним транспортом и пережили войну, – с тех пор я неоднократно общался с ними.
* * *
Затем меня отправили в лагерь Маутхаузен. Я уже описал жизнь и работу в нем в письме от 21 октября 1973 года. Расскажу только еще об одном случае, когда только чудо спасло меня от пули в затылок.
Был прекрасный солнечный воскресный день, сентябрь 1944 года. В тот день мы не пошли работать, и парни слонялись вокруг бараков и по бетонной полосе шириной в четыре метра, отделявшей барак № 22 от барака № 23. В какой-то момент меня окликнул наш начальник блока – он был из Вены, профессиональный преступник, с вытатуированным на физиономии «зеленым треугольником»
[60]
[Обозначение уголовников в нацистских концлагерях. – Прим. пер.]
, звали его Францль: «Komm mal hier, du Schwarzer» («Иди сюда, чернявый»).
Я подошел к нему и приподнял свой полосатый берет:
– Да, начальник!
– Встань там, на углу блока, и смотри в оба, чтобы парни не переходили из блока в блок. По бетону ходить можно, но ни в коем случае не в другой блок.
– Да, начальник, слушаюсь, – ответил я и встал на углу.
Я прислонился к стене барака и унесся мыслями в Краков. Боже мой! Боже мой! Там мой сын, мой ребенок. Жив ли он еще? И вообще, что мне эта война? Что мне здесь делать? Почему меня держат здесь, причинил ли я хоть кому-то зло? Я должен выжить и увидеть позор Германии!!! Когда Германия проиграет эту войну – а она ее, несомненно, проиграет, – думаю, никто еще столетие не пожелает пожать ей руку. Как же будет хорошо, когда все нации Европы заставят немцев восстанавливать все, что они разрушили.
Мощная оплеуха вырвала меня из фантастических мечтаний. Я поднял глаза. Передо мной стоял здоровенный эсэсовец с лицом, изборожденным оспой.
Я поспешно поднял свой великолепный полосатый берет и сказал:
– Verzeihen Sie, Herr Schef, ich habe nicht bemerkt! («Простите, начальник, я не заметил!»)
– Да, сам вижу, – ответил он. – Что вы здесь делаете?
Небольшое примечание. Представители высшей власти в лагере обычно ласково обращались ко мне «du Scheisskiebel verkommene», или «du Drecksack», или «du Arschloch»
[61]
[«Сраный ублюдок», «мешок дерьма», «мудак».]
– и вдруг «вы»? У меня отвисла челюсть.
Я ответил, что начальник блока приказал мне стоять здесь и следить, чтобы ни один Häftling не перешел из блока в блок.
– Ach, so, – сказал он, то есть «Ах, вот как». – Так какая у вас профессия?
– Слесарь-механик, – ответил я.
– Ах, вот как! И давно? – спросил он.
– Шестнадцать лет.
А теперь непременный финал его расспросов:
– Glauben Sie den Frieden zu erleben? – то есть «Думаете ли вы, что доживете до мира?» Иначе говоря – «Верите ли вы, что застанете конец войны?»
– Нет, не думаю! – сказал я.
– Так и есть, – ответил он и удалился.