Страница 86 из 99
[Францишек Петерсиле (1904–1982) – актер и режиссер. За сотрудничество с нацистской пропагандой он действительно в 1949 году был приговорен к пяти годам тюрьмы. Коллаборационизм не защитил его от Освенцима, куда он был заключен в 1943 году и откуда ему удалось бежать в августе 1944 года. После войны – до и после того как отбыл срок – он работал в польском кинематографе как директор фильмов, например, в фильме «О тех, кто украл Луну» (1962), где главные роли сыграли близнецы Ярослав и Лех Качиньские, будущие руководители Польши.]
(ты его, вероятно, знаешь), довоенный кинематографист, высокий брюнет с черными усами убийцы, был осужден на пять лет тюрьмы за участие в съемках пропагандистского фильма, созданного немцами, – Heimkehr («Возвращение домой», 1941). Он отбыл срок с первого до последнего дня. В то время как актер, который сыграл в этом фильме главную роль, – Самборский
[48]
[Богуслав Самборский (1897–1971) – популярный актер польского театра и кино. Предполагается, что он согласился на роль, чтобы защитить свою жену – она была еврейского происхождения. В 1948 году, после заочного осуждения польским судом, он уехал в Аргентину.]
, прозванный польским Яннингсом, сбежал в США. А Игнац на свободе! Куда катится мир!
Но Игнац, то есть господин Голембиовский, был так хитер и изворотлив, что на следующий же день вместе с женой и сыном покинул Польшу вообще без багажа – нелегально перейдя границу. Вроде бы они поселились в Венесуэле. И похоже, несколько лет спустя он там уже разбогател.
А вот второй случай, когда я избежал пули в голову от палача и убийцы Здроевского.
Однажды наш мудрый Wächter вошел в цех и сказал мне:
– Капо, я хотел тебе кое-что сказать.
– Ну говори.
– Несколько часов назад один еврей подошел ко мне с ведром, сказал, что пойдет за водой, и до сих пор не вернулся.
Я чуть не лишился чувств.
– Ты с ума сошел? Почему ты его отпустил? У нас тут что, воды нет? Да как такое можно? Это безумие!
Я позвал четырех доверенных парней из своей группы, рассказал им, что произошло, и добавил: «Парни, надо разделиться и искать повсюду, мы все должны вернуться через час. Ни минутой больше, а если кого-то сцапают, будем отвечать, что ищем еврея, который сбежал, и его надо поймать». Я сказал «еврей», как будто мы сами были кальвинистами или анабаптистами, – тем более что у многих на лице были семитские отметины.
Было весьма вероятно, что он прячется совсем рядом и ждет кого-то, кто уведет его с собой. А мы все выглядели клоунами, созданиями, достойными жалости и сострадания. Поскольку наш лагерь еще не получил всем известные полосатые пижамы и мы ходили в гражданском, коменданта Амона Гёта посетила поистине макиавеллиевская мысль. Он распорядился покрасить нашу одежду желтым лаком. Не краской, а несмываемым блестящим лаком. На спине, от воротника до края куртки, – полоса шириной в десять сантиметров. Спереди, на левой и правой частях груди, – такие же ленты, тоже шириной в десять сантиметров. На штанах, по обеим ногам снаружи, – тоже желтые полосы шириной в десять сантиметров.
Чтобы не терять рабочий день, операция была проведена ночью на Appellplatz, в свете прожекторов. Нас поручили художникам-любителям. Было несколько ведер с лаком и несколько псевдохудожников. Нас выстроили гуськом, и мы подходили к ведру по одному, чтобы нас лакировали. Лак следовало наносить толстым слоем, и он часто просачивался сквозь ткань. Глядя друг на друга, мы прыскали со смеху: «Ну у тебя и вид!» – но никто не видел сам себя.
И вот в этих-то цирковых нарядах мы бросились на поиски беглеца, не особо надеясь его найти. Остальные смотрели на нас как на чокнутых. Обычно, когда мы шли колонной на работу и обратно, любой поляк возводил глаза к небу при виде нас.
Мы вернулись несолоно хлебавши. Оставалось только еще раз позвонить Здроевскому и доложить о ситуации. Когда я направлялся в канцелярию, чтобы позвонить в лагерь, ко мне обратился Wächter и сказал, что у двери стоит человек и спрашивает господина X. Того самого, который сбежал и которого мы напрасно искали. Увидев нас, этот господин понял, что что-то не так, и попытался удрать. Конечно, мы не дали ему смыться.
Мы привели его обратно во двор завода и приступили к тщательному обыску его карманов и одежды. Это оказался венгерский еврей, который то ли имел право жить в Кракове, то ли прятался там. Но это мелочь. Важно то, что у него все карманы были набиты консульскими бланками разных стран, и еще полный карман печатей (только резиновая часть, без дерева). Еще у него была маленькая штемпельная подушка, чтобы как следует пропечатать бланки. Короче, бродячий консул нескольких стран, все консульство в кармане.
Мы задержали его, но, чтобы окончательно не топить, немедленно сожгли все снаряжение, которое нашли при нем. Тот тип, который сбежал, ждал его прихода, но у него не выдержали нервы, и он выскочил раньше запланированного. А второй пришел, только чтобы выдать ему «консульский» документ какой-то страны, к слову, за заоблачную цену.
Когда я позвонил Здроевскому в лагерь и рассказал, что здесь произошло, он ничего не ответил. Видимо, он уже все мысленно взвесил, поскольку едва наш разговор закончился, как он примчался в машине на территорию завода. Держа в правой руке свою вечную эсэсовскую нагайку, он как бешеный набросился на дверь заводского цеха и проревел как лев: «Капо!»
В одно мгновение я очутился перед ним, по стойке смирно, грудь колесом, стараясь изобразить наилучшую армейскую выправку.
– Komm heraus! («Выйди!») – рявкнул он.
Я бросился во двор.
По своему обыкновению, Здроевский мерил двор огромными шагами, без конца постукивая нагайкой по голенищу правого сапога. Я рассказал ему, твердым голосом и на правильном немецком, как Wächter пришел сообщить мне, что несколько часов назад выпустил еврея с ведром за водой.
Как он только мог такое сделать! Это же лишено всякой логики! Полнейшая глупость! Что за безответственный человек, он же нас всех подвергает опасности!
И в завершение я добавил вишенку на торт:
– К счастью, мы схватили другого еврея, он сейчас в комнате под охраной двоих человек, чтобы не сбежал.
– А это кто такой?
– Не знаю, но он пришел к двери завода и спрашивал того, другого, который сбежал.
Прежде всего Здроевский пошел к сторожу и ужасно на него наорал.
Не пристрелил он его только потому, что это был Volksdeutsch.
Я держался поодаль, остерегаясь приближаться.
Потом он рявкнул: «Иди сюда!» Я побежал к нему с криком: «Befehl Herr Schef!» («Слушаюсь, начальник!»)