Страница 57 из 99
Я прекрасно знал, что Игнац стал коллаборационистом и что он в ответе за смерть многих людей, но я и представить не мог, что он может повести себя как полнейший мерзавец, зная, что речь идет о спасении ребенка. Или, возможно, он думал, что я не переживу войну и его преступление сойдет со мной в могилу. Только вот могилы бы у меня не было, только горсть пепла. И действительно, если бы я не пережил войну, его мелкое воровство никогда бы не вскрылось и никто бы его не побеспокоил.
Игнаца как агента гестапо вычислило Сопротивление и приговорило к смерти. В него стреляли на Плац Згоды, но он был только легко ранен в ногу. Стрелок сбежал, не осмелившись выстрелить второй раз, хотя должен был прикончить этого подонка.
Игнац пережил войну, потому что надул даже гестапо, а перед концом войны сбежал вместе с женой и сыном в Лодзь. Лодзь была частью не генерал-губернаторства, а Рейха, и называлась Лицманштадт. Ее назвали так в честь генерала Лицмана, захватившего город во время Первой мировой войны.
Гестапо ликвидировало всех своих осведомителей, прежде чем бежать из Польши. Даже отец Аннетт, шпионивший для гестапо в Вильнюсе, получил пулю, когда немцы уходили из города. Они называли это «заметать следы».
Когда я вернулся в Польшу после окончания войны и нашел тебя на улице Детля у Тоси, то мы отпраздновали встречу, а потом я пошел к Вилькам. Они оба сказали, что не получали сережек и что с недавнего времени им не хватает денег, чтобы платить за твое убежище. Ну конечно, потому что они все пропили, а деньги на деревьях не растут. Я так и не поверил, что они их не получили, но что я мог поделать?
Несмотря на все усилия, я не смог найти адрес Каминского. В «Вакс» его больше не было. От группы, которая работала там во время оккупации, не осталось никого. Сплошь незнакомые лица.
Но однажды я шел по улице и наткнулся на него. Он был очень рад видеть меня живым, а я был не меньше рад его встретить. И вот я сказал ему:
– У вас еще моя пара сережек хранится.
Не говоря ни слова, он вынул из бумажника мою записку, которую я дал Игнацу.
– Понимаете, я надеялся, что вы выживете и вернетесь в Краков. Так что я сохранил записку на всякий случай, и, как видите, она пригодилась.
Я рассыпался в извинениях, вернул ему записку, и он тщательно убрал ее в бумажник.
Теперь я был полностью уверен, что мои серьги Игнац украл. Я ничего не знал о том, где он и жив ли еще вообще. В конце концов стало известно, что он сменил фамилию на Голембиовский и стал директором ткацкой фабрики в Лодзи. Раньше это был частный завод, но после Освобождения его национализировали, и «господин Голембиовский» был его директором до своего ареста. Нет никакого сомнения, что кто-то его узнал и сообщил властям о его прошлом. Поскольку его деятельность разворачивалась в Краковском воеводстве, он был подсуден юрисдикции местных судов. Я до сих пор не могу объяснить для себя, почему этот негодяй, наушник и коллаборационист был в итоге оправдан.
Петерсиле
[47]
[Францишек Петерсиле (1904–1982) – актер и режиссер. За сотрудничество с нацистской пропагандой он действительно в 1949 году был приговорен к пяти годам тюрьмы. Коллаборационизм не защитил его от Освенцима, куда он был заключен в 1943 году и откуда ему удалось бежать в августе 1944 года. После войны – до и после того как отбыл срок – он работал в польском кинематографе как директор фильмов, например, в фильме «О тех, кто украл Луну» (1962), где главные роли сыграли близнецы Ярослав и Лех Качиньские, будущие руководители Польши.]
(ты его, вероятно, знаешь), довоенный кинематографист, высокий брюнет с черными усами убийцы, был осужден на пять лет тюрьмы за участие в съемках пропагандистского фильма, созданного немцами, – Heimkehr («Возвращение домой», 1941). Он отбыл срок с первого до последнего дня. В то время как актер, который сыграл в этом фильме главную роль, – Самборский
[48]
[Богуслав Самборский (1897–1971) – популярный актер польского театра и кино. Предполагается, что он согласился на роль, чтобы защитить свою жену – она была еврейского происхождения. В 1948 году, после заочного осуждения польским судом, он уехал в Аргентину.]
, прозванный польским Яннингсом, сбежал в США. А Игнац на свободе! Куда катится мир!
Но Игнац, то есть господин Голембиовский, был так хитер и изворотлив, что на следующий же день вместе с женой и сыном покинул Польшу вообще без багажа – нелегально перейдя границу. Вроде бы они поселились в Венесуэле. И похоже, несколько лет спустя он там уже разбогател.
А вот второй случай, когда я избежал пули в голову от палача и убийцы Здроевского.
Однажды наш мудрый Wächter вошел в цех и сказал мне:
– Капо, я хотел тебе кое-что сказать.
– Ну говори.
– Несколько часов назад один еврей подошел ко мне с ведром, сказал, что пойдет за водой, и до сих пор не вернулся.
Я чуть не лишился чувств.
– Ты с ума сошел? Почему ты его отпустил? У нас тут что, воды нет? Да как такое можно? Это безумие!
Я позвал четырех доверенных парней из своей группы, рассказал им, что произошло, и добавил: «Парни, надо разделиться и искать повсюду, мы все должны вернуться через час. Ни минутой больше, а если кого-то сцапают, будем отвечать, что ищем еврея, который сбежал, и его надо поймать». Я сказал «еврей», как будто мы сами были кальвинистами или анабаптистами, – тем более что у многих на лице были семитские отметины.
Было весьма вероятно, что он прячется совсем рядом и ждет кого-то, кто уведет его с собой. А мы все выглядели клоунами, созданиями, достойными жалости и сострадания. Поскольку наш лагерь еще не получил всем известные полосатые пижамы и мы ходили в гражданском, коменданта Амона Гёта посетила поистине макиавеллиевская мысль. Он распорядился покрасить нашу одежду желтым лаком. Не краской, а несмываемым блестящим лаком. На спине, от воротника до края куртки, – полоса шириной в десять сантиметров. Спереди, на левой и правой частях груди, – такие же ленты, тоже шириной в десять сантиметров. На штанах, по обеим ногам снаружи, – тоже желтые полосы шириной в десять сантиметров.
Чтобы не терять рабочий день, операция была проведена ночью на Appellplatz, в свете прожекторов. Нас поручили художникам-любителям. Было несколько ведер с лаком и несколько псевдохудожников. Нас выстроили гуськом, и мы подходили к ведру по одному, чтобы нас лакировали. Лак следовало наносить толстым слоем, и он часто просачивался сквозь ткань. Глядя друг на друга, мы прыскали со смеху: «Ну у тебя и вид!» – но никто не видел сам себя.