Страница 49 из 99
Весна, лето, осень, зима – в пять утра раздавался гонг, и все поднимались с нар. Окна были распахнуты настежь. Был сквозняк – даже не сквозняк, торнадо! Настоящий циклон. Мы выходили из бараков совершенно голые (колонной), чтобы отправиться в уборную, а затем в Waschraum, «помывочную». Это был барак, в котором два типчика держали резиновые шланги и поливали нас холодной водой. Как консьерж поливает тротуар или садовник лужайку. И вот так, мокрые, мы бежали триста метров до бараков, где вытирались куском грязной тряпки, именуемой полотенцем. Поскольку осенью часто идет дождь, после такого забега ноги, спина и затылок у меня были все в грязи. Я вытирался полотенцем, и это было классно.
Все это было не для того, чтобы мы были чистыми – ни одного немца это не заботило, – а чтобы покончить с нами поскорее и в большом количестве. Такой же «полив» происходил вечером, когда мы возвращались с завода. Завод находился в двух километрах от лагеря, и каждый день мы ходили туда и обратно пешком.
После этакого утреннего «туалета» мы быстро натягивали свои обноски, съедали завтрак (всегда стоя) и бежали до Appellplatz
[27]
[площадь переклички (нем.) – Прим. пер.]
. Там мы стояли столбом часами. Неважно, жара, дождь или мороз. Поскольку немцы всегда были и есть очень педантичны, требовалось два, три или четыре часа, чтобы пересчитать Häftling (заключенных). Каждый эсэсовец отвечал за несколько блоков. Каждый начальник блока докладывал ему о количестве заключенных, которое он записывал, и передавал итог Rapportführer
[28]
[Здесь: надзиратель (нем.) – Прим. пер.]
. Тот записывал общее количество заключенных: сколько тех, кто пойдет работать, сколько в блоке лазарета, сколько трупов в морге, которые следовало перевезти в крематорий Маутхаузена, и все это давало ему численность лагеря. Поскольку ему было сложно и подсчет не сходился, мы так и стояли, час за часом, – а он снова и снова пересчитывал, пока все не сойдется. Как только подсчет был окончен, он докладывал коменданту лагеря (шестидесятипятилетнему австрийцу, бывшему директору банка по фамилии Шеперле
[29]
[Оберштурмфюрер Карл Шёпперле (1891–1948). На самом деле он родился в Шварцвальде, был архитектором и директором профессионального училища. Шёпперле был комендантом нескольких лагерей – спутников Маутхаузена, Линц III стал для него последним. Он был осужден 23 июня 1947 года американским военным трибуналом в Дахау и повешен в 1948 году.]
– этот сукин сын уже покинул наш мир), и только в этот момент мы выходили плотным строем на работу, трамбуя землю деревянными башмаками.
В марте 1945 года из нашей «команды» сбежали трое русских. Их побег был заранее обречен на провал. Первое: они не говорили по-немецки. Второе: на них были полосатые пижамы. Третье: у них на головах были выбриты «полосы». Было приказано держать нас всех в поле рядом с заводом, пока их не поймают. И мы стояли там сорок восемь часов. Без сна, без пищи, без единой капли воды. Любого, кто падал от изнеможения, убивали на месте, а тела складывали грудой сбоку. Поскольку было холодно, нас любезно построили ровными рядами, и мы образовывали «кучи» из пятнадцати – двадцати человек, прижимающихся друг к другу, спина к спине. Всегда кто-то был в середине, потом он выбирался наружу, и внутри укрывался другой. В итоге русские были схвачены и повешены, и мы вернулись в бараки. Церемония повешения – как без нее! Она прошла с большой помпой, все должны были присутствовать и смотреть.
Мое меню
Как я уже говорил раньше: утром – половник почти черного кофе и ломтик хлеба, в полдень – миска супа (да простит его Господь), а вечером – половник кофе. Раз в две недели – полпачки маргарина. Ни одна уважающая себя свинья не ела столько очистков, сколько съел я. В ноябре и декабре 1944 года, равно как в январе, феврале, марте, апреле и вплоть до 5 мая 1945 года, моей основной пищей были картофельные очистки.
Я покупал их за полсигареты у тех, кто чистил картошку на кухне. Не раз, к моему большому сожалению, они были слишком тонкими. А сигареты я получал в награду за хорошую работу. По субботам Oberkapo
[30]
[Главный «капо» – привилегированный заключенный. – Прим. пер.]
помечал – «заслужил награду», и по воскресеньям раздавали сигареты. Иногда мне давали три штуки, иногда пять, но очень часто – совсем ничего.
В первые месяцы 1945 года у меня развилась флегмона! Ты, наверное, не знаешь, что это такое? Так вот, на обеих ногах, на икрах, появились язвы размером с наручные часы, из которых тек густой желто-зеленый гной. Вроде той жидкой смазки для автомобильных осей. Я, конечно же, не пошел в лазарет, избави Господи. Я отрывал бумагу от мешков с цементом – они были сделаны из нескольких слоев. Выбрасывал первый, слой с самым плотным цементом, и обертывал следующими свои раны, обматывая ногу проволокой. А поскольку на мне жило неисчислимое количество вшей, они забирались в эти язвы, так как там было тепло и много вкусной еды.
По нескольку раз в день я разматывал бумагу и маленькой чистой палочкой выкидывал вшей из язв, и так снова и снова. А вечером, прежде чем лечь спать, вместо короткого чтения на ночь я устраивал охоту на вшей, которыми кишели моя рубашка, одежда, тело, волосы, уши и все, что ты только можешь представить. Каждый раз я ловил сто, сто двадцать или сто пятьдесят вшей различных цветов и размеров. Поскольку мое тело слабело из-за нехватки витаминов и все хуже сопротивлялось холоду, я сделал себе жилет из мешка из-под цемента. Прямо как средневековый рыцарь в стальной кольчуге. Я обрезал мешок с боков, укоротил его и вырезал овальную дыру для головы. Сейчас я ношу жилет, а тогда натягивал поверх рубашки мешок из-под цемента. Он защищал грудь и спину, а бока были открыты, ничто не ограничивало свободу движений.
Я тут вот что подумал. Я столько бегал голышом по всяким Appellplatz, что, по сути, мне стоило бы вступить в клуб нудистов.
Но за все это время я ни разу не схватил даже насморка.
Я только недавно обнаружил фото «лестницы смерти» в Маутхаузене, которую отец описал в письме.
«Лестница смерти» нацистского концлагеря Маутхаузен в Австрии.
© CBW/Alamy/Legion-Media