Страница 4 из 99
Не бегите! Идите шагом!
Я принес вам – как вы и просили – несколько фотографий. Их немного, потому что, разумеется, большая часть подобных документов не пережила войну. Но кое-то хранилось у членов моей семьи или у других людей.
Начну с самого старого моего фото, сделанного в Париже. Мне только-только исполнилось три года.
Я родился в Париже. Мои родители какое-то время жили там.
Не знаю, почему они выбрали Париж. Вероятно, ими двигали те же настроения, что и другими людьми, приезжавшими в то время во Францию. Я хочу сказать, что они приезжали не как сегодняшние иммигранты, враждебные местной культуре, а, напротив, потому что восхищались ее устройством, историей и нравственностью.
К моменту, когда я родился, они жили там уже несколько лет.
На этой фотографии, сделанной после нашего возвращения в Краков в 1936 году, можно увидеть моего отца, двух его братьев и мою мать. Мне около трех лет.
Почему они уехали из Франции? Этот вопрос вполне ожидаем. Думаю, их одолевали материальные трудности и ностальгия
Здесь мне пять или шесть лет
Мои родители были не особенно религиозными людьми. Скорее даже совсем не религиозными.
Отец сменил несколько профессий. Долгое время он был коммивояжером и работал в звукозаписывающей компании, а точнее, в магазине звукозаписывающей компании His Master’s Voice. Все знают логотип с собакой, слушающей проигрыватель. А название означает «Голос хозяина».
Уехав из Франции, мы вернулись в Польшу, в Краков. К этому времени относятся мои самые ранние детские воспоминания.
Мне было три с половиной года, может быть, четыре. Я очень хорошо помню нашу квартиру с балконом, выходившим на огромное пустое пространство – та часть Кракова была еще не полностью застроена. Зато прямо перед нашим домом находился рынок.
На другой стороне улицы – стройка напротив нашего дома. Сейчас эта часть города полностью урбанизирована, но тогда это был почти пригород. Так что я очень хорошо помню соседей и даже их имена – у них было двое сыновей. Они жили на том же этаже, что и мы. Я жил с родителями и сестрой. Дом был небольшой и пах новизной. Здание построили недавно.
На каждый этаж приходилось по две квартиры. Всего этажей в здании было четыре или пять. Мы жили на третьем. Фамилия наших соседей была Костшева, одного из мальчиков звали Титек – не знаю, как это расшифровывается полностью. Жили мы спокойно.
У нас не было прислуги, но иногда приходила молодая горничная – во всяком случае, она работала у нас в течение какого-то периода, не все время, что мы жили там.
С социальной точки зрения мои родители относились к среднему классу.
Приехав в Польшу, я уже говорил по-польски. Это был мой родной язык наряду с французским. Я владел обоими, но грассировал «р» на французский манер, и это всех смешило. Довольно долго – наверное, до шести или семи лет – мне не удавалось выговорить «р» по-польски.
На идише родители в повседневной жизни не говорили вообще. Знали, но никогда им не пользовались. Только позже, когда я оказался в гетто, у меня появилось чуть больше возможностей слышать речь на идише. Потому что в Польше, разумеется, были самые разные типы евреев. В обычной жизни большинство евреев, с которыми мы встречались, были полностью интегрированы. Это были потомки различных волн иммиграции. Большинство жили там уже поколениями, от шести до восьми столетий.
У родителей были и нееврейские друзья. У меня тоже, тем более что мои приятели с этажа, например, евреями не были.
Некоторые религиозные праздники мы отмечали всей семьей – например, Седер Песах
[1]
[Ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника Песах (еврейской Пасхи). – Прим. пер.]
. И еще два-три, не больше. В целом это был просто повод собраться всей семьей за одним столом. В остальном родители в религиозных ритуалах не участвовали. Один из дядьев водил меня несколько раз в синагогу, чтобы я посмотрел, как все устроено, познакомился с некоторыми ритуалами. Но я был ребенком, и меня это, разумеется, совершенно не интересовало. Напротив, мне было скучно. Я не был верующим.
Впрочем, когда речь заходит о том, что произошло, ни к чему спрашивать, были ли жертвы верующими. Неважно, были ли они религиозными людьми или нет, – это не меняло совершенно ничего. Как не повлияло и на то, что с нами случилось.
Когда я был совсем маленьким, в Польше было мало поводов развлечься. Но один я не упускал никогда – праздник Вянки. Он до сих пор отмечается в Кракове. Это языческая традиция. Праздник проходит на Висле, польской реке, протекающей перед Вавелем, огромным королевским замком в Кракове. Этот своего рода фестиваль проходит каждое лето и длится целый вечер, не помню, в июле он или в августе
[2]
[На самом деле – первая суббота после 22 июня. – Прим. пер.]
. Кажется, это праздник в честь польской принцессы, которая отказалась выходить замуж за немца и предпочла броситься в реку. По Висле плывут баржи, на воде разыгрываются театральные сцены, плывут венки из цветов в память или во славу этой принцессы.
Венок по-польски – «вянек», а во множественном числе – «вянки», вот почему этот вечер так называется. Вянки – венки из цветов, которые носили польские девушки. Праздник всегда заканчивался большим фейерверком, так что все жители Кракова собирались на холме и на стенах замка, чтобы полюбоваться этим зрелищем
[3]
[Краков был столицей Польши с 1038 по 1596 год, пока король Сигизмунд III Ваза не перенес королевскую резиденцию в Варшаву.]
. Очень много людей приходило на него посмотреть. Для детей это был большой праздник, полный впечатлений. Мы с нетерпением ждали этого дня.
Угроза и война
Конечно, у меня сохранилось много воспоминаний, связанных с началом войны, и даже о том времени, когда она еще не разразилась, потому что в воздухе висело особое предвоенное настроение.
Мне было всего шесть лет, когда началась война. Повсюду поползли слухи. Люди начали бояться задолго до немецкого вторжения. Оно не стало неожиданностью: все чего-то ждали. Гитлер стоял на самой границе уже три года. Все видели, что происходит, как развивались события. Вначале его, возможно, не особо принимали всерьез, как сейчас не обращают внимания, например, на то, что происходит в Иране. Угрозы Гитлера тоже казались нелепыми, иногда он выглядел даже смешным, когда выступал перед толпами немцев, срываясь на крик, а они были словно под гипнозом.