Все пройдет

Однажды к нам в класс зашла учительница, похожая на куклу Барби, которой у меня никогда не было. Голос стройной девушки, с волнистыми локонами, завораживал: «Петенька! Я знаю ты можешь стараться лучше. Анечка, попробуй ещё раз, у тебя получится». Неважно были ли руки измазаны синей пастой или пришёл без сделанной домашки, Людмила Викторовна всех нас любила.

После бабушки она мой «главный учитель жизни», который верил в меня.

Я всегда готовилась к урокам, и меня ставили в пример, выступала на открытых уроках, рассказывала стихи или приносила журнал из учительской, потому что мне доверяли.

«Хорошая девочка». И за это меня не любили другие дети.

Моя главная отдушина — это общение со взрослыми. С ними всегда спокойно и интересно, но такие разговоры случаются редко, поэтому постоянно чувствовала дикое одиночество и жадно желала обнажить свои мысли и облечь их в слова.

В школе получила пять за стих, и по истории, за доклад. А ещё меня сегодня опять дразнил Лёшка, задевая локтем. Пол-урока Пашка тыкал в спину ручкой, под конец урока, перестала реагировать.

Всё это я почти ежедневно рассказывала дневнику. Почему почти? Дисциплина и график вызывают во мне ужас, потому что «надо».

После школы я бежала домой, боясь остаться без присмотра учителей, и тогда меня поймают, будут обзывать и ещё, что похуже, кто знает этих детей.

Дома бабушка, на столе горячий суп и ягодный компот. После обеда, садилась за уроки, никогда не тянула с этим, а потом принималась за любимые книжки.

Мама всегда была с книгой в руках. Я смотрела на неё и запоминала авторов: Агата Кристи, Теодор Драйзер, Николай Гоголь, Джейн Остин, Маргарет Митчел, Антон Чехов, Джеймс Чейз, Дафна Дюморье, Джек Лондон, Александр Блок и Марина Цветаева. Сейчас я находила в книжных шкафах, занимающих все стены в квартире бабушки, эти книги, которые мы с братом долго распаковывали после переезда.

Читая, растворялась в придуманном мире, и мне временно становилось лучше.

Пытаясь воскресить образ мамы, ощутить её прикосновения, рассмотреть её лицо, я вглядывалась в книжные страницы, к которым она прикасалась, но память протестовала, будто кто-то выбил эти воспоминания, вместе с остальными.

Всё стёрлось. Будто её никогда не было. Только факты, что она любила или что делала.

Мне запомнился отчётливо только один день, который я прокручивала в голове, как бесконечный клип.

-Мама, что мне поделать?! Мне скучно.

-Сядь, почитай!

-Я не знаю, что почитать.

-Сейчас я выберу тебе интересное. Она прошлась мимо двух шкафов, подержала в руках яркую книжку, потом её одну, посмотрела на меня. Достала с верхней полки книгу, и положила на прямоугольный лаковый столик, рядом со мной.

Маленькая женщина, в сером платье, стоявшая у огромного ствола безжизненного дерева, с корявыми ветвями, и чёрный силуэт мужчины, верхом на коне, изображённые на белом фоне обложки книги.

Это была книга «Джен Эйр» Шарлотты Бронте. В восемь лет я не поняла всей сути книги и маминого выбора. С тех пор я перечитывала её каждое лето, в день её рождения и каждую весну, в день, когда её не стало, и выучила наизусть.

История девушки-сироты, которая ищет радости в мелочах, не терпит полумеры. Она верит в настоящую любовь и находит её, пройдя испытания, не опуская головы.

Эта книга была нашей с мамой связью. Странным способом общения.

Длинным письмом о том, как мне жить без неё. Передавая его, мама знала о своей неизлечимой болезни.

Если бы мама просто поговорила со мной тогда, я бы не поняла её так, как понимала сейчас, всё лучше, с каждым прочтением.

Мне не хотелось утром просыпаться, часто у меня болело горло, голова, и я пропускала школу, спокойно изучая дома пропущенные школьные темы.

Бабушке было почти семьдесят, когда умерла мама, а брату только исполнилось восемнадцать лет. Органы опеки отказывались оформить на бабушку опекунство, поэтому по документам опекуном стал мой брат.

Но мы с ним никогда не были дружны, и почти не общались. В двадцать четыре у него случился «брак по залёту». Его жена переехала к нам.

После свадьбы, поначалу всё было нормально, но потом у них родился ребёнок и они часто ругались.

Мы делили «хрущёвскую проходную трёшку» на пятерых. Вместе с бабушкой мы занимали отдельную самую маленькую комнату у входной двери.

Мрак, мрак, мрак, всегда сквозь него просочится свет, одинокий и слабый, постепенно окрепнет и возьмет верх. На смену самой тёмной ночи приходит день. Всё пройдет. Так будет не навсегда.

До летних каникул осталось две недели. Тётя Маша, позвонила из Москвы: «Мы купили билеты и ждём тебя в гости».!

Её звонок важнее всего на свете, он удерживает меня в этой жизни.

Уже пять лет подряд, я провожу каждое лето в гостях у маминых родственников: тёти Маша и её мужа дяди Виктора и их детей Петра и Павла. Они живут в уютном доме в Подмосковье.

Это моё самое счастливое время. Большая дружная семья, в доме всегда гости: бабушки, дедушки, их дети и внуки, соседи, друзья.

Здесь другая жизнь, они интересуются, как я живу, что думаю, поела ли. Это непривычно. Обо мне заботятся, водят по врачам, покупают модную одежду и всё необходимое.

Смена мрачного чёрного облика, давалась мне сложно. Яркие цвета казались нелепыми взрывами радости на моей раненой душе. Быть здесь, означало, принять временный переход в другую жизнь, с новыми правилами и условиями, которые были мне по душе и лечили мои раны, а значит и цвета переставали причинять боль.

Я стараюсь быть благодарной и хоть что-то делать взамен. С радостью помогаю по дому, играю с младшим, или готовлю то, что научила меня бабушка. Но просят меня редко, и я стараюсь находить какие-то полезные дела сама.

Здесь не приходится думать о том, как распределить деньги, чтобы хватило на месяц: на еду, проезд и другие расходы. Оазис спокойствия, где никто не ругается.

Во дворе дома растут плодовые деревья: яблони, сливы, вишня, а ещё кусты смородины, с ягодами похожими по размеру на вишню. Розы в продолговатой клумбе, хлопотное хобби дяди Виктора. Рядом с участком бор, а за ним пруд.

С детьми тети и дяди я легко подружилась. Пётр очень спортивный и умный парень, младше меня на два года, а Павлик- милый малыш четырёх лет.