Големикон

Хюгге Попадамс ушам свои поверить не мог – просто стоял, молча рассматривая грубые руки, внезапно ставшие окровавленными, словно он только что отрубил голову очередному грифону.. Когда Хюгге соглашался на предложение Кэзйера, делал пресловутый выбор, то не готов был убивать, тем более – людей, пусть и косвенно. Ему хотелось вернуть тот азарт, пылающий огонь внутри, ради подпитки которого приходилось жертвовать, приходилось совершать страшные вещи, но все же, все же..

Впрочем, Хюгге уже давно запутался, какую цену за мечту платить приемлемо, а какую – отнюдь.

— Но это же наши поля, – не выдержал он. – Поля нашего города.

Мэр тяжело вздохнул.

— Это совсем не важно. Это были наши грифоны, наши големы, наша дракониха, – Кэйзер наклонился к Попадамсу ближе. – Неужели ты не хочешь доказать? Неужели не хочешь показать, что все это было не зря?

— Стой, послушай, я знаю, как для тебя это важно, и что твой дед..

— Не говори о нем сейчас, – стиснул зубы мэр. – Я только почувствовал, как хватка его вечной тени становится слабее. И я, в конце концов, приказываю тебе сделать это.

— Я не..

— Я готов! – вдруг ворвался в разговор третий голос. Сзади, пошатываясь, с позеленевшим лицом, стоял Фюззель – пытался держаться гордо, с прямой спиной, но был похож на обмякшую, подгнившую грушу. – Готов сделать все в лучшем виде.

— Вы знаете, как это делать? – нахмурился Кэйзер.

— Эээ.. вполне!

— Зачем вам это? – вопрос Попадамса оказался каверзней.

— Я привык исполнять приказы, – ухмыльнулся Испражненц, про себя подумав: – Ага, как же, щас, разбежался.

— Идите, – мэр махнул металлической рукой. Фюззель, балансируя так, будто «дракон» вращался вокруг свой оси, пополз на нижний ярус, цепляясь за все, что можно. Когда он скрылся из виду, мэр Хмельхольма добавил:

— А вы с Барбарио говорили, что он будет бесполезен.

— Он отвратителен, Кэйзер.

— Не спорю – но свою пользу принес, как и грифоны, – тут мэр надавил голосом. – Будем считать, что ты переложил исполнение приказа. Но я не понимаю, почему ты..

— Я сам не понимаю, Кэйзер, – признался Хюгге, приглаживая седые волосы. – Я сам ничего не понимаю.

— Тогда просто смотри вниз. Смотри на огонь войны, в котором мы окрепнем – в котором сгорят все тени прошлого.

Кэйзер дернулся. Такую фразу сказал бы его дед Анимус – но уж точно не он сам. Мэр добавил полушепотом:

— Они обязаны сгореть.

Турнепс даже не успел опомниться, как мир вокруг объяло пламенем: конечно, не успел толком разглядеть и крылатое нечто в небе, и летящие вниз бочки с алхимическими смесями, и уже топчущих урожай големов.

Мир вспыхнул и так же быстро погас в абсолютной черноте. Последнее, что пришло в голову после кусающей боли – мысль, что день выдался действительно очень уж нетипичный.

Пламя же, на такие мелочи внимания не обращая, продолжало есть, насыщаться всем, даже пузатые тени не спасались, становясь частью стихии, тенью внутри нее – огонь расползался, и очень скоро из него стали выходить големы, которых пламя никак не повредило. Они разрывали языки огня своим монотонным маршем, будто рождаясь из этого пожара, и шагали дальше, давая под ногами так и не собранные тыквы, еще не успевшие стать кормом для огня.

После очередной тряски Прасфора все же решилась еще раз посмотреть вниз – опять пожалела, но далеко не из-за огромной высоты и нахлынувшего головокружения. Девушка увидела, как полыхают внизу поля, как пламя охватывает дом, и как монотонно, ничего не замечая, проходят через эту огненную гриву големы, возвращенные к жизни, которой у них никогда не было.

Нет, это точно было концом.

Попадамс заставила себе не плакать. Но и встать не получалось – к чему, когда делать все равно нечего? Внутри мерцала последняя искра, будто от отсыревшей спички, все никак не вспыхивала. Хотя бесконечное Прасфорино «надо», жившее словно отдельно от нее, отдельно от разума, в этот раз пересилило: девушка не могла больше смотреть, как осколками падает на нее небо, и пускай хор металлических голосов внутри говорил, что все это зря, оно ни к чему не приведет, чего дергаться, когда скоро и так задохнешься, будто выброшенная на берег рыба.

Прасфора встала.

Для начала – уже хорошо.

Девушка на всякий случай покрепче вцепилась руками в обшивку, чувствуя, как слегка шатает «дракона» из стороны в сторону. Теперь оставалось понять, что делать дальше, но над этим думать особо долго и не пришлось. Путь все еще был лишь один – найти Кэйзера.

— Главное, чтобы не вышло как с кухней, – попросила Прасфора у самой себя. – Главное, чтобы не как с кухней..

Она уже собиралась сделать первые шаги, оглядываясь и пытаясь разобраться, куда идти безопасно, но тут вновь чуть не свалилась – никаких внезапных трясок и поворотов, ее просто окликнули:

— Прасфора?

Девушка все же устояла на ногах. Максимально аккуратно, почти п страусиному – по напугано-страусиному – повернула голову и увидела Хюгге.

Честно – не то чтобы была шокирована, но удивилась – это уж точно.

— Прасфора? – повторил он. – Что ты тут делаешь? Я же говорил тебе бежать.. И ты вся намокла..

— Я убегала – но вернулась. Вернулась, потому что все это неправильно. И надо, – она зажмурилась. – Надо это остановить.

Дядя провел рукой по мокрым волосам, нервно забегал глазами.

— Тебя тут не должно быть. Ведь теперь.. Прасфора, мне же теперь придется убить тебя!

— Я.. – она задумалась, говорить или нет, но все же решилась: – Я пыталась остановить войну. Точнее, пытаюсь.

Прасфора ожидала любой реакции, но только не улыбки дяди – тот словно помолодел. С учетом того, что последний раз они виделись не при самых приятных обстоятельствах, это казалось даже милым, что ли.

— Вы все же решились, дядя Хюгге, – догадалась Прасфора, – вместе с ним, да?

Девушка попятилась назад.

— Мне пришлось согласиться, – пожал плечами Хюгге. – Точнее, я не совсем правильно выразился – мне пришлось согласиться, потому что по-другому поступить я не мог. Из-за себя.

— Вам нравилось убивать грифонов? – неожиданно холодно для себя выпалила Прасфора.

— Конечно нет. Мне нравилось то, что я делал – придумывал, был частью открытия, прикладывал к нему руку. Как и сейчас, – он обвел руками обшивку «дракона». – Но война.. ему необходима.

— И горящие поля – тоже?

У Хюгге дернулся глаз.

— Самому это не по нраву. Но Прасфора, пойми.. он так исстрадался.