Големикон

— Прошу вас, господин Фюззель. Добро пожаловать на борт. Все карты – в ваши руки, – мэр замолчал на миг. – И весь мир – к вашим ногам.

Мира ему никогда и не нужно было. Одной конкретной таверны – вполне достаточно. Что ж, цель.. не оправдывает такие средства, но других просто не осталось в рукавах.

Фюззель Испражненц сглотнул, проклял все и вся, маленькими шажками взошел на борт и зачем-то посмотрел наверх – тут же прокляв на этот раз и себя.

Небо преломлялось, кривясь, за ледяной коркой.

Госпожа Батильда постучала по металлической пластине на боку застывшего голема, будто бы проверяя, нет ли там сейфа. Видимо, результат ее не удовлетворил – она наклонилась еще ближе, приложила ухо к телу истукана и постучала вновь

Альвио как бешеный чуть ли не за шкирку оттащил ее в сторону.

— Да что вы себе позволяете! – забрыкалась она, вырвавшись. – Вы мешаете моей работе!

— Вы стучите по голему с механической рукой, – у Альиво от шока даже очки на нос сползли, – который только что маршировал на войну!

— Ну теперь-то он стоит, – эту фразу журналистка словно ножом прочертила.

И действительно: когда из-за городских ворот вышагали все големы, они просто остановились там, где стояли – их было так много, что они уже замерли вдали от горы, а красные рубины их, сверкая в холодном, притушенном тучами свете, будто глядели на равнины. Глиняные гиганты, дополненные механическими частями – как же радовалась госпожа Батильда! – просто стояли и ни на что не реагировали. Как и всякие големы, оставшиеся без дела – пока.

Альвио долгое время вообще не планировал к ним приближаться, а вот журналистка «Хмельных вестей» загарцевала вперед моментально, как только големы перестали подавать признаки активной жизни. И тут уже начали подтягиваться любопытные пассажиры затормозившего и все еще стоявшего на путях поезда – перрон заполнялся людьми, и они шли к воротам, бродили между замерших големов и наблюдали.

Альвио все это напоминало игру на выживание – как гулять рядом с алхимическими бомбами, которые могут рвануть в любой момент.

Батильда вырвалась и продолжила рассматривать истуканов. Драконолог отошел и облокотился о камни – ладно, что тут поделаешь, не хочет – как хочет. Альвио посильнее укутался в шарф, посмотрел в сторону и увидел барельефы грифонов – тут же подумал о них, потом – о черепах и рассказах Прасфоры, потом – о самой Прасфоре.

Он долго боролся с собой, не хотел отпускать ее туда одну, но все же пришлось договориться с самим собой, найти душевный компромисс и выровнять противоречивые чаши весов заботы – ей нужно было сделать это самой, просто необходимо, просто потому что иначе.. иначе она бы стала не собой.

Он помнил ее поблекшие, словно матовые, лишенные былой невероятной небесной голубизны глаза, когда встретил ее здесь, и когда она вернулась домой – и клубящуюся дымку отчаяния и темноты там, в зрачках, ставших жидким дымом; темноты, глупо было не признавать, ее собственной, ведь она живет в каждом, фокус в том, чтобы научиться уживаться с ней, но это совсем не то, что пугало его. Пугало то, что Прасфора перестанет идти вперед, перестанет бороться с собой и всем остальным миром, разбивать вдребезги те комплексы, которые сама себе и придумала.

Ведь ключ от единственного в мире замка для цепей, созданных нами для нас же, есть только у их создателя – нетрудно понять, у кого конкретно.

Это не была любовь, конечно нет, она давно выветрилась, как старые духи, остался лишь привкус – то ли приятный, то ли нет: Альиво, да и Прасфора, понять не могли. Никакая не любовь, нечто большее, крепкое и неразрывное – забота будто бы о своем незримом двойнике, такая забота, ради которой готов, возможно, сделать хуже сейчас, сделать слегка больно и жестоко, ведь точно знаешь, что потом без этого она не справится, а за нее этого сделать нельзя, просто невозможно.

С некоторыми вещами необходимо разбираться самим и только самим. И лучшая помощь в том, как ни парадоксально, чтобы в этот момент бросить.

Альвио все равно ругал себя, а заодно и поругивал за то, что так ужасно произошло с грифонами, а он – ведь так элементарно! – об этом совсем не догадался, даже тень мысли не упала на него. Да и с големами правда надо было что-то делать – но с таким количеством.. он знал, что не справится, понимал этой со всей четкостью здорового, рационального рассудка.

А еще понимал, что не может пустить на самотек.

Подул холодный ветер, неся колючее дыхание горной осени, шепчущей на ухо признания в любви и заставляющей шею покрыться нервными мурашками. Альиво прикрыл глаза, попытавшись успокоиться. Что-то яростно скрипнуло – раз, второй, третий. Драконолог думал, что это ветки далеких кедров трещат с такой силой, но до него дошло только тогда, когда визжащая Батильда схватило его за руку.

— Они.. они зашевелились! – вскрикнула она. – И идут на город!

Драконолог резко повернул голову, запутавшись в шарфе – любопытные пассажиры во все стороны разбегались от не замечающих их и марширующих в сторону равнин големов.

Альвио вздохнул, закрыл глаза, сосредоточился на потоках магии..

А потом его голову взорвало болью – и вот теперь абсолютно точно вдалеке захрустели кедры.

Спуск оказался неожиданно большим, плутающим из стороны в сторону, словно пытающимся запутать и вывести не туда – одна радость, хотя бы без ответвлений, чтобы выбрать, куда пойти: прямо, направо или налево.

Прасфоре становилось все холоднее и холоднее, недавний пот мерзко, влажным холодом остужал кожу, а взмокшая блузка отвратительно липла к шее. Девушка думала, что вот-вот снова увидит черепа, ведь там, под землей, было так же холодно – но ощущения подсказывали, что сейчас Попадамс спустилась не так уж глубоко.

Темнота прорезалась светом, встречу с которым хотелось оттянуть как можно дальше: Прасфора догадывалась, что ей предстоит увидеть и всей душой не хотела, чтобы жуткие расползающиеся мысли воплотились в конкретную реальность.

Еще несколько шагов – и она увидела это издалека, полностью.

Огромный скелет драконихи, уже не похожий на себя – сплошь закованный в металлические пластины, с кожаными крыльями, хвостом и контрастно выделяющимися на фоне медно-коричневого метала белоснежными костями; морда драконихи, словно фигура на конце старых кораблей, смотрела в пустоту глазницами, в которых не было ни боли, ни страха, лишь полное отчаянье и принятие.