Големикон

Драконолог легонько тронул девушку за плечо.

— Пойдем, – шепнул он.

Прасфора совершенно не хотела двигаться с места – зачем вообще куда-то идти, для чего совершать действия, ведущие к одному итогу, к точке, от которой хотелось бежать прочь, но она тянула к себе все и вся, из любых направлений.

— Ладно, – подумала Попадамс. – Соберись. Нужно просто идти вперед. Всегда идти вперед..

И она сделала шаг – и буквально, и через себя, – опять продолжив движение без сил, без желания, с расшибленной сто раз о метафорические стены головой, ведь останавливаться было нельзя, иначе..

Собственно, что иначе? Точнее, нет – чтотеперь иначе?

Небо блестело от солнечных потоков как глянцевое, покрытое масляной пленкой – холодное и безмолвное, но осенне-приятное, всяко лучше вечных и суровых затягивающих туч. Погода раскочегарилась, улыбалась тонкими сероватыми облаками, совсем незаметными, если не обращать на них внимание – день цвел в пестром сиянии осени, а бордово-желтые листья словно бы становились ярче, подпитываясь погожим деньком.

А Прасфоре все равно казалось, что небо затянули меланхоличные серые тучи, погружающие Хмельхольм в безысходность. Не хватало только противного, моросящего дождя, отбивающего свой нервный такт по лужам, и истерических раскатов грома. Погода, как думалось Попадамс, должна была вести себя именно так в свете грядущих событий. Но погода никогда не была в курсе – у нее хватало сотни других проблем и дел.

Пока они с Альиво шли мимо домиков, мысли на мгновение утянуло обратно в горы, на кухню, идиотскую кухню, и тучи – несуществующие – стали еще бледнее.

Конечно, она опять разгромила все, ничего не получилось; это снова был удар головой об лед, но ей пришлось встать и идти дальше, хотя хотелось рухнуть просто там, в горном городе. Столько попыток, и все ничего – и если раньше Прасфора без проблем заставляла вставать себя, такую никчемную и бесполезную, шагать дальше, то сейчас наступил катарсис, точка, когда хочется – смертельно нужно – дать себе слабину, растаять и исчезнуть, перестать пытаться.

Прасфора так и собиралась сделать, но все равно нашла в себе силы двигаться дальше. Только желание все на свете преодолеть, всех победить – саму себя со всеми железными установками комплексов прежде всего – тлело, как фитилек древней свечи, практически распавшийся в пепел.

Оставалось просто рухнуть в кровать и забыться хотя бы на пару минут – Прасфора никогда не позволяла себе такого, эти стальные тиски в голове оставались неподвижны, но сейчас давали слабину. Ослабь их – и будешь жалеть, что позволила себе, останься в их хватке – будешь ругать, что не дала волю желанию.

Кельш ждал на пороге «Ног из глины» – прежде всего, они с Прасфорой обнялись (у нее опять подступили слезы), потом втроем вошли внутрь и расселись по обгоревшим столам. Кельш сперва налил дочке горячего молока, подождал, пока она в тишине сделает несколько глотков, и только потом спросил – знал, что вопросы с порога, тем более после очевидных приключений (явно на одно место), никто не любит.

Девушка огляделась – кабак выглядел.. мало сказать, ужасно. Почти везде почернел, перила на лестнице обуглились, где-то треснули балки, которые уже успели подпереть новыми. На время, наспех, чтобы не прекращать работу. Как девушка поняла, гостей все еще принимали, а они все еще шли – даже в место, напоминающую глотку вулканического монстра.

— Что случилось? Где ты пропадала? – Кельш спросил не укоризненно, как у ребенка, ушедшего погулять во двор, а вернувшегося без мяча, без денег и к тому же слегка пьяного, а мягко – прямо не словами, а сливочным маслом.

— Пап.. нас ждет война.

— О чем ты? Какие войны?

Кельш посмотрел на Альвио – тот кивнул и слегка закатил глаза: мол, лучше поговорить об этом потом, там все куда хлеще.

Прасфора собралась и рассказала, что случилось. Отец слушал с одновременно суровым и безмерно теплым лицом. Когда девушка закончила, он даже не присвистнул, хотя хотел – это показалось ему слишком неуместным.

— И да, – вдруг вспомнила она, залезая в карман свитера. – Дядя Хюгге..

Тут девушка чуть не всхлипнула – просто достала измятую бумажку и протянула отцу. Тот прочитал несколько раз, будто не верив словам, видя на их месте злое, кривое заклинание.

— Так братец.. с ними заодно?

— Он и убивал грифонов тогда.

— Да, и грифоны оказались правдой.. но Хюгге..

— Он сказал, – не понимая зачем уточнила Прасфора, – что ему бы пришлось убить меня, если я бы не уехала. Но предупредил меня, и.. мне кажется, он принял решение.

— Он никогда не умел их принимать, – нахмурился Кельш. – Постоянно метался туда-сюда. Но грифоны, драконихп, война..

— И я ничего не смогу с этим сделать, – прошептала Прасфора.

— Мы ничего не можем сделать.

— Нет, я не могу ничего сделать. Просто, потому что это я – такая, такая, такая.. – она не нашла в себе силы закончить и просто выпила еще молока, уже подотсывшего. Кельш повернулся к Альиво.

— Я не видел Испражненца с тех самых пор. Как сквозь землю провалился..

— О, зато мы успели на него насмотреться – там, в горах.

Они решили не говорить Кельшу и произошедшем перед их отъездом.

— Побег сразу после поражения? И ясно, для чего..

Тут в голове у Попадамс всплыли намеки, шепотки и недоговорки Фюззеля. Догадалась бы раньше, да не до этого было – теперь-то поняла, что за слухи тот имел в виду.

— Так он все это время знал о войне. Слышал, таскал слухи..

У нее затрещала голова.

— Я.. – забыв о недопитом молоке, Прасфора обхватила голову руками. – Простите, слишком много всего. Поднимусь к себе.. а потом спущусь помочь.

— Даже не думай. Тебе нужно отдохнуть, умыться и поесть. Желательно именно в таком порядке.

— Нет, нет.. – протянула уже вставшая девушка. – Я правда помогу. Только несколько минут..

Она отказалась от помощи Альиво и еле-еле, сама до конца не понимая, как, дошла до своей комнаты, тоже обгоревшее – думала, что тут почувствует себя лучше в домашнем, родном уюте, но ничего не поменялось, стало ни хуже, ни лучше, просто так же погано. Узор мира трещал, как разбитое стекло, и паутина осколков разрасталась.

Прасфора прилегла на кровать. В голове крутилось много чего, оно ударялось о свинцовые комплексы и предустановки, громко звенело, но ярче всех, словно оравшая в тромбон, звучала мысль: «Я ничего не могу с этим сделать. Кто-то – может. Я – не могу. Потому что.. потому что..»