Големикон

Только тайной за такой непрошибаемой дверью, что представить сложно, оставался вопрос – зачем все, ради чего?

Мэр Хмельхольма никогда не переходил к действиям, но не трусил – это было не в его стиле, о чем Супримус тоже, безусловно, знал, – просто не мог нащупать подходящий момент, или же не был готов, что-то у него не получалось. Седой Триумвир пытался понять, что же конкретно не удавалось Кэйзеру, но суть вопроса ускользала, словно намазанная мылом, как только член Правительства наконец-то касался нужного потока мыслей. А потому на редких, но важных встречах с мэрами всех семи городов, внимательнее всего Супримус наблюдал за Кэйзером, но разгадать того было все равно, что постигнуть все секреты магии – невозможно. По крайней мере, сейчас.

После историй с грифонами Триумвир все чаще возвращался к мыслям о Кэйзере, который ради чего-то – может, и сам того не осознавая, – истребил целый вид.

Теперь все сошлось. Война – такое безрассудство. И, главное, какими средствами?

Они никогда не воевали. Незачем, города – не страны, все жили друг засечет друга, были артериями одного организма, конкуренции хватало в рамках товарооборота. Мир, которым, фигурально выражаясь, рулил Супримус, был миром денег и финансовых отношений – а чего еще ждать, когда философами называют золотые монеты? Вся мудрость крутилась вокруг Философского Камня, так своевременного созданного Фустом, бесконечно ворчливым алхимиком прибрежного города Златногорска. Воевать было просто не из-за чего и не зачем – себе дороже. Сплошь убытки, а убытки не любил никто.

— Супримус, – дрожащий голос Златочрева вернул Триумвира к реальности. – Я, кажется, знаю, что это..

Смотритель Философского Камня крутил в руках белое нечто, приложенное к письму.

— Что же?

— Это очень плохо..

— Ты можешь просто сказать, что это такое?

— Я не.. уверен, – сглотнул Хранитель Философского Камня. – Но это.. нет, я не хочу говорить так. Нам срочно нужно к казначею. Срочно.

Златочрев создавал впечатление сумбурного, рассеянного и ленивого человека, но когда как каменная плита на голову сваливалась серьезная проблема, он менялся – из мягкого податливого метала превращался в острый, заточенный и преследующий лишь одну цель клинок.

Супримус кивнул.

Спускались на нижний этаж они на магической платформе, потому что Златочрев теперь не мог лестниц, они стояли на первом месте в его персональном списке вселенского зла.

— Война.. – пробубнил Хранитель Философского Камня. – И что он может натворить? Чем ему воевать?

— Не представляю, – нахмурился Супримус.

— Он далеко не дурак, чтобы присылать вот такие послания и вот такие вещи просто так, – Златочрев потряс белым нечто.

— Он гений, Златочрев, как и его дед. Но только мыслит.. не туда.

— Значит дурак.

— Нет, просто причина.. тут все дело в причине.

Хотел бы Супримус ответить подробней – да вот только не мог при всем желании.

Платформа остановилось, и два Триумвира вышли в нижний зал. Здесь кончалась огромная стеклянная труба в центре Башни, и здесь, на ее дне, собирались сотни и сотни золотых монет, еще на вершине бывших отшлифованными камнями, простой горной породой. Из огромной кучи они постепенно опадали вниз и там, двигаясь на конвейерных лентах, работающих благодаря магии, исчезали в подвальных помещениях.

Около этой трубы, за столом, заваленным бумагами, сидел казначей.

Казначей, к слову, был драконом.

Небольшой и будто бы кругленький, с атрофированными крыльями и маленькими – но зато способными держать карандаш – передними лапками. Среди своих сородичей он считался бы скорее недоразвитым, но, видимо, природа направила всю энергию его личной эволюции в мозг, а потому казначей не лежал в пещере на горе сокровищ, или среди горных пород, а сидел здесь, за столом, с очочками спущенными.. и не скажешь, что на нос, а на морду. Сидел, изучая и исписывая бумаги, и посматривал на падающие монеты – его фотографический взгляд, как у всех других крылатых рептилий, сохранял картинку с мелочами до деталей. Было бы просто странно, если бы существа, так любившие свои драгоценности, не запоминали их количество – с точностью до монетки.

Дракон с золотистой чешуей заметил шагающих Триумвиров.

— А, господин Супримус, господин Златочрев! – он отложил карандаш и на мгновение взглянул на падающие монеты. Глаз его словно вспыхнул. – Три тысячи пятьсот двадцать шесть философов на данный момент..

— Сейчас не об этом, – затараторил Златочрев, кладя на стол белое нечто. – Ты можешь сказать, что это?

— Что-то случилось? – голос дракона не обволакивал, а был самым обычным, почти человеческим – разве что слегка сотрясающим воздух.

— Просто скажи мне, что это. Я очень надеюсь, что ошибаюсь.

Дракон-казначей вздохнул и взял нечто маленькими лапками. Покрутил в руках, понюхал, разглядел внимательно.. и уронил на стол.

— О нет, – прошептал Хранитель Философского Камня

— Что это? – нахмурился Супримус. – Скажите мне, оба, что это?

— Господин Супримус, – еле выдавил казначей. – Это кость дракона..

Златочрев зажмурился. Сейчас им бы точно не помешала компания третьего члена Правителсьтва, главы жандармов Кроноса, который вечно где-то пропадал.

Вопросы, и без того осами жалившие седобородого члена Правительства в черном пиджаке, ударили жалом обезумевшего скорпиона, сочившегося полуночным ядом.

— Ну конечно, – просипел Супримус. – Я должен был догадаться, вся эта история с грифонами.. У него есть, чем воевать, Златочрев. Очень даже есть.. ну конечно.

Прасфора думала, что будет смотреть на алые черепичные крыши маленьких домишек с детским восхищением и сахарной радостью, ведь тогда, под землей, ей так не хватало родных контрастов, сочности цветов, а сложно представить что-то более родное, чем эти уютные домишки, совсем не подозревающие, как холодно и безысходно там, в мрачных тоннелях.

Но теперь, на вокзале, девушка смотрела на дома равнинного Хмельхольма не то чтобы с грустью, и даже не с сожалением, а с жалостью, которая отражалась в глазах маленьким, серым, потухшим и потерявшим световосприятие шариком. Ведь какой смысл во всем этом, если скоро всех их ждет война.

И какой смысл во всем этом, если она ничего не сможет сделать.

Так что теперь, опустив руки, Прасфора Попадамс стояла на перроне, застыв, как статуя с бегающими глазами, этакий древний хранитель города, вечно наблюдающий за его нерасторопным движением, но также вечно безмолвный.