Големикон

Девушка влепила ему такую пощечину, какую в жизни не давала даже самым наглым и похабным на свете клиентам. В такие моменты железные предустановки – на миг – с щелчком отключались. Щелчок этот, видимо, и был звуком от пощечины.

Низенький пошатнулся. Этого оказалось достаточно, чтобы щетинистый выронил мальчика – теперь ненужного – и кинулся на Прасфору.

— Тедди, а ну беги! – крикнула она и приготовилась дать еще одну пощечину, сама не понимая, на что надеется.

Тут подоспел Альиво, вновь проигрывающий в весовой категории, да вот только..

Подоспел он с горшочком, от которого валил пар – успел метнуться на кухню, поняв, что тихо уйти не получится.

Драконолог выплеснул кипящий бульон на щетинистого. Тот заорал, споткнулся о низенького. Двое повалились, шевелясь, как связанные хвостами крысы. Альиво схватил Прасфору за руку и крикнул:

— Бежим!

Они понеслись со всех ног, хотя, судя по звукам, двое еще даже не поднялись. Но теперь тянуть точно было нельзя. Проносясь под огромными сводами горного Хмельхольма, девушка кинула взгляд на Анимуса, на барельефы грифонов – внутри защемило. Под потолком словно сизой тучей образовался, задымился образ грядущей войны, ее пепельного дыхания.

Те редкие жители, которых они с драконологм встречали – хотя, скорее, чуть не сбивали, – отшатывались в стороны.

И вот городские ворота оказались позади. Холодный осенний воздух, вдвойне морозней в горах, ударил лицо, а утреннее солнце, ставшее несколько непривычным, будто вдобавок ударило в глаза полупрозрачными лучами.

Прасфоре показалось, что она увидела двух идиотов, пристававших к ней ночью во время грозы. Те, похоже, ее тоже узнали – и стыдливо спрятали взгляд. Ну хоть здесь не все потеряно..

Со стороны ворот раздался истошный вопль щетинистого:

— Быстрее! Он с нас шкуру сдерет!

— Хуже, – среагировал низенький. – Лишит прекрасных философов!

Альвио и Попадамс ускорились. И все же, подумала Прасфора, выходит, она послушалась дядю.

Поезд стоял около перрона, блестя корпусом.

Испражненц скорчил такую рожу, будто его заставили одновременно есть лимоны и запивать их лимонным соком в таком количестве, что не помещалось в рот – хотя он всего лишь примерил мундир и теперь крутился около зеркала. Ну, крутился – это красиво сказано, скорее нервно дергался в конвульсиях умирающего животного.

Мундир был неудобным – сковывал движения, будто загоняя в рамки геометрической фигуры, хотя тело Испражненца было далеко не геометрическим, оно находилось скорее даже в некоем четвертом измерении, запихнуть которое в нормальную одежду практически невозможно. К тому же, бледно-серый мундир покалывал, у Фюззеля чесались шея и живот, а ворот рубашки ему хотелось содрать.

Что-то такое же, наверное, ощущает пес, когда его одевают в модный костюмчик.

Фюззель рассмотрел в зеркале свое лицо – помятое, как металлический чайничек, упавший со второго этажа прямо на брусчатку. Около носа виднелась уже пожелтевшая гематома. Хозяин «Рваных крыльев дракона» кипел от ярости, проклинал Альиво, карамель и ее создателя Ля’Сахра. До последнего надеялся, что драконолог стал пеплом – только знал, что это не так.

Но, ничего, все они еще попляшут.

Ярость внезапно переместила свой змеиный, обращающий хрупким камнем взор, на отвратительный мундир.

Испражненц потянулся, чтобы поправить подолы – рукав нехорошо хрустнул, и Фюззель решил остановиться. Как же все это было отвратительно.. хотя, если посмотреть с другой стороны, как же все это было прекрасно.

Он приехал в горный Хмельхольм, ему удалось поговорить с Кэйзером, и тот согласился. К тому же, теперь наверняка стало ясно, что грядет война, можно было не мучать себя догадками и предположениями, фантомными образами, которые в любой момент могли рассыпаться и принести только пепел разочарования. Нет, теперь Фюззель знал наверняка и улыбался во все желтые зубы, когда понимал, что он – часть этой неотвратимой машины, пусть и не столь большой, зато, когда все случится, он достигнет.. невероятных высот, а «Ноги из глины» обратятся прахом.

Фюззель еще раз внимательно поглядел на себя в зеркало и похлопал во выпирающему животу. В принципе, если подумать, он выглядит не так уж плохо – по крайней мере, парадно, а именно так и подобает будущему императору. Испражненц словно разрастался, как на дрожжах, достигая размеров гор, становясь гигантом.

Но чем больше шкаф, тем громче падает – а чем больше мнит о себе маленький шкафчик, тем ему больнее падать на землю. С падением разбиваются его надежды, и тот грохот, который он ждал, оборачивается ничем – шуму от него никакого.

Чем больше Фюззель крутился у зеркала и смотрел на свое отражение, тем больше понимал, что оттуда на него смотрит уже не просто хозяин «Рваных крыльев дракона», а император нескольких харчевен. Тот, кто сделал так, чтобы дракон расправил свои крылья, и тенью этой накрыл Хмельхольм..

По душе тек сладкий сироп, напоминающий о том, что можно будет сократить жалованье персоналу, нанять кого попроще, избавится от этих двух никчемных идиотов и вообще, откровенно говоря, не морочить себе голову всей этой ерундой. Ведь именно это императоры и делают, так ведь? Не морочат голову, а наслаждаются.

Засмотревшись на мундир, Испражненц совсем позабыл о времени – и, когда взглянул на часы, подскочил и выбежал в коридор, в сторону магических платформ-лифтов – еще чего, не хватало ему спускаться пешком.

Его ждали. Эта мысль слегка не укладывалась в голове, но его, Фюззеля, ждал сам мэр!

Его ждали, ожидая действий – а он ждал, вожделея о последствиях.

Холодные ветра, сегодня особенно разошедшиеся, свистели в кольце гор. Звук получался чересчур странный и даже чудаковатый: потоки воздуха, радостно отскакивая от горы к горе, от камня к камню, бранились эхом, своеобразным хором в дополнение к привычному свисту. Солнце, обессилив, стало совсем бледным, решив сделать это утро приглушенно-желтым, будто бы не раскрывшимся до конца бутоном.

Альвио вздохнул. Через окно покачивающегося поезда он смотрел в сторону огромного озера среди кедров, на тропинку, ведущую к нему.

Драконолог жалел, конечно, что они не смогли сходить к этому озеру – к самому прекрасному, как ему казалось, месту во всех семи городах, с которым в сравнение не пойдут ни густые туманы Сердца Мира, ни сияющие здания Хрусталии, ни белоснежные, горячие пески Златногорска.