Пламя

Да. Это была еще одна грань, которую мы добавили к представлению. Ведь Элиот пел на древнем языке нашего континента — певучем, как ветер, текучем, как вода, глубоком, как земля, и всеобъемлющем, как огонь. Хотя это искусство и умирало, Осень и Зима были единственными Сезонами, которые все еще использовали этот язык: первая — ради его традиционной ценности, вторая — в академических целях.

Мало кто в Весне говорил на архаичном языке. И хотя Бриар не удивила лингвистическая беглость Элиота, она не знала о моих способностях.

Я задержался позади нее, достаточно далеко, чтобы избежать обнаружения, но достаточно близко, чтобы прохрипеть в саму раковину ее уха. Пока Элиот пел, я переводил слова.

— Послушай, любовь моя, историю о том, как мы начались.

Нежная улыбка украсила ее губы.

— Давным-давно, — перевела она в ответ, — тысячи закатов и рассветов назад.

Книга начиналась с истории нашего континента. Столетия назад четыре семени проросли в жизнь на огромных расстояниях друг от друга и содержали в себе души четырех божеств. Одно расцвело в землю дикой флоры, другое — в острова и океаны, третье — в леса, пылающие красками, а четвертое — в морозный пейзаж альпийских гор. Так эти всемогущие души назвали себя Весной, Летом, Осенью и Зимой.

Сезоны.

Из этих стеблей, береговых линий, корней и снегопадов возникла новая жизнь, от людей до фейри, гигантов, сатиров, нимф, русалок и бесчисленного множества других существ. Сезоны объединяли их, пока не приблизилась враждебная эпоха, когда каждая культура — кроме людей — вступила в битву за господство. Это показало тьму и свет нашей истинной природы. Свет был нашим творением, но тьма была нашим уроком.

И так мы стали Темными Сезонами.

Будучи единственной группой, сохранявшей нейтралитет, люди выжили в бойне после того, как остальные исчезли или перебили друг друга. Наша популяция росла, основывая дворы и королевства. Традиции, культуры и общества расширялись. Весна стала нацией артистизма и сексуальности, Лето — амбиций и проницательности, Осень — самоанализа и мастерства, а Зима — изобретательности и интеллекта. Они стали нашими краеугольными камнями, ставящими разум превыше всего остального. Отсутствие контроля и здравого смысла погубило наших бывших соседей, и мы поклялись не повторять ту же ошибку.

В то время никто не был исключен или осужден. Согласно истории, все изменилось, когда неизвестная фигура начала пропагандировать едкую ненависть по отношению к тем, кто не соответствовал этому произвольному стандарту. Увы, именно этот человек придумал фразу «прирожденный дурак». И вот в чем заключался этот блядски невежественный провал. Так называемые «прирожденные» — предполагаемые «безумцы» и «простаки» — были признаны мерзостями, ошибками природы, чьи души не соответствовали культурному канону Сезонов.

Обузы. Отщепенцы. Угрозы.

Неконтролируемые и непостижимые. Те, кто нарушал предполагаемый порядок вещей.

Всемогущие Сезоны подарили нам природу со всей ее красотой и ужасом, ее ростом и разрушением. И все же наш мир верил, что стихийные бедствия, такие как наводнения и лавины, были необходимым балансом, созданным Сезонами. Люди не могли это контролировать.

Но предполагаемая «мерзость» в виде невинного человека? Наши предки решили, что необходимо либо исправить это — не задумываясь о том, нуждается ли это вообще в исправлении, — либо найти способ извлечь из этого выгоду. Древние считали это своим долгом и правом, точно так же, как они сохраняли землю, и всё это от имени природы.

Насмешки. Порабощение. Страдания.

Вот как это началось. Через речи, писания и устные предания, зараженные пропагандой, это убеждение разрасталось, как вирус. Оно прокатилось по континенту и проникло в каждое домашнее хозяйство и написанный текст.

Именно так начиналась первая книга из серии Бриар. Используя этот исторический отчет в качестве фона, неизвестный автор превратил хронологию событий в художественный вымысел, историю о мятежной королеве.

Существовала только одна копия этой коллекции. Мало кто слышал о ней до сегодняшнего вечера.

Когда-то жила правительница, царствовавшая в те древние времена, женщина, которая воплощала собой описание прирожденной души. Она страдала от постоянной паники и страха, однако хорошо это скрывала. Но в конечном итоге королевство узнало о состоянии королевы, осознав, что она не та, кем они ее считали. Отвергнутая своим народом, она жила в изоляции среди деревьев, превратив их в свой собственный дикий замок.

— Из священной глуши будет она править.

— В потаенных деревьях — ее владения.

Пока Элиот пел эти слова, придворные зашевелились на своих местах. Однако они не бушевали и не щурились от неудовольствия. Его тенор и стихи не позволили бы этого, они оба их очаровали.

Бриар наклонилась ко мне ближе.

— И вот, она пала в руины. А затем она влюбилась.

Грубым тоном я перевел:

— В простолюдина.

— Который увидел в ней силу, храбрость и доблесть.

— Который не видел ничего, кроме такой прелести, — пробормотал я. — За пределами слов.

— За пределами классов.

— За пределами дворов.

— За пределами культур.

Голова Бриар слегка повернулась в мою сторону, ее волосы сияли светящимися прядями рыжего и золотого, словно осенние листья.

— Она гадает, реален ли ее возлюбленный или он лишь вымысел, слишком божественный, чтобы сопротивляться.

Я пододвинулся вперед, мое дыхание коснулось ее уха.

— Он боится, что эта королева разобьет ему сердце, она слишком высоко над его положением.

Она вздрогнула.

— Ее фантазия.

Я сглотнул.

— Его мечта.

Бриар сжала подлокотник своего кресла.

— И все же эта запретная любовь дала ей стойкость, чтобы выстоять, — поделилась она. — И вернуть свой трон.

Потому что каждый был способен любить, кем бы он ни был. Каждый был соткан из света и тьмы. Каждый был закатом и бурей. Состояние разума королевы не умаляло ее человечности. Ее пульс бился в том же ритме, ее сердце качало ту же кровь, и ее душа желала тех же неизбежных вещей.

Наши тихие голоса плыли друг к другу, поглаживая и лаская, как прикосновение. В то время как слова переросли в лирический диалог между королевой и ее любовником, лицо Бриар, освещенное свечами, повернулось ко мне, ее чистый, как серебро, взгляд завладел моим.

Она, завороженная моими чертами. Я, пойманный в тиски ее взгляда.