Пламя

Замысловатый кирпичный узор тянулся от меня до самых дверей. Я сделала первый шаг, подошва моего каблука приземлилась на правильный кирпич, прежде чем я перешла ко второму. Продвигаясь вперед, я выполнила сложную последовательность шагов.

Несколько влево и вправо. Вперед и назад. Из стороны в сторону.

Правильный узор, в правильном порядке. Одна ошибка приведет в действие механизм. Наступишь не на тот кирпич — и он провалится под землю, а затем сомкнется вокруг лодыжки нарушителя, заковывая его в кандалы, пока звучит сигнал тревоги.

Я не зацикливалась на подобных опасениях, а уверенно двигалась, переходя с одной плиты на другую. Когда я достигла последнего кирпича, двери со скрипом открылись и исчезли в специальных пазах в стене. Оттуда я скользнула в сокровищницу.

Хранилище реликвий простиралось вширь, подобно пещере, воздух был густым и пропитанным запахами пыли, старого пергамента и выдержанного дерева. Здесь должно было быть темно. Однако жемчужный свет, исходящий от стеклянного шара, заключавшего в себе звездную пыль Зимы, обеспечивал видимость архивов.

Полки, шкафы, альковы и ниши выставляли напоказ диковинки, сувениры, фамильные ценности, артефакты и памятные вещи из истории Осени, а также древности из Темных Сезонов. От шкуры вымершей породы лис до бронзовых пернатых доспехов древних времен; до первой иллюминированной рукописи Осени, ее страницы были исписаны чернилами из растертых в порошок драгоценных камней и подперты в открытом виде на миниатюрном постаменте. Возможно, роза, которую подарил мне Поэт, тоже будет когда-нибудь храниться здесь, чтобы другие могли обнаружить ее и поразмышлять о ее значении.

В одном из отделов хранились королевские драгоценности, включая все короны принцесс, венцы, диадемы и тиары, которые мне не удалось уничтожить. Заключенные за стеклом, они сверкали, как созвездия, и переливались, как солнца. Я провела кончиками пальцев по краю диадемы из хрустальных листьев. Было бы легко уничтожить и все остальные, сбросить каждый предмет с крепостного вала, как я сделала со своей золотой короной перед изгнанием.

Мои пальцы загнулись внутрь, сопротивляясь искушению.

Затем мои пальцы споткнулись, замерев, когда двери скользнули на место, закрываясь, а подошвы сапог с кошачьей грацией эхом разнеслись по хранилищу. Ритмичный, хищный звук отразился из-за угла, звук стек по моей плоти, как теплый сироп. Я знала, что он проникнет внутрь без моей помощи еще до того, как истечет таймер входа. Он уже познакомился с этим местом, и его кинетические способности редко его подводили.

Запертый внутри, теперь он был моим.

С учащенным пульсом я перешла в следующий ряд. Мои руки скользили по смертоносным клинкам из легенд прошлого, бюстам мифической фауны и мистическим зеркалам. Двигаясь следом за мной, я слышала, как его собственные пальцы повторяют контуры предметов, к которым я прикасалась. И по мере того как он приближался, его преследование разжигало пожар между моих бедер.

Паутина задрожала на потолке. Мое дыхание стало прерывистым и неровным, когда я расстегнула ожерелье и бросила его на полку, чтобы он его нашел, а затем свернула в другой проход. Его мужской смешок прокатился по хранилищу, сигнализируя о том, что он нашел мой знак внимания.

Я никогда не делала ничего подобного, не сбрасывала с себя одежду в такой дразнящей манере исключительно для того, чтобы раззадорить его. И все же он вдохновлял меня. Как бы ошеломительно это ни было, мой любовник часто пробуждал эти импульсы, раскалывая их, словно фарфоровую скорлупу.

Всему виной был тот грубый взгляд, которым он смотрел на меня в саду. Ревнивый. Жадный. Порочный. Я чувствовала его реакцию, когда он наблюдал за мной рядом с Зимой, и мне нравилась каждая из собственнических мыслей моего любовника.

Так почему бы не раззадорить его еще больше? Если мы должны участвовать в этом представлении, почему бы не извлечь из него острые ощущения?

Затем я шмыгнула в нишу со свернутыми картами и скинула туфли. Потом прокралась мимо стойки с бесценными коронационными мантиями. Дернув за переднюю шнуровку своего платья, я стянула с себя наряд и повесила его рядом с коллекцией. После этого нижняя юбка лужицей опала в корзину.

Каждая деталь гардероба вызывала у него разные хриплые звуки. Но именно чулки и подвязка спровоцировали самое свирепое рычание.

Я спряталась за широким кольцом гобеленов, изображающих все четыре Сезона, произведения искусства окружали шезлонг. К тому времени я чувствовала одышку. Кислород покинул мои легкие, моя киска сочилась желанием, а пульс бился о грудную клетку.

Гобелены дрогнули. И он появился.

Придворный шут выступил из теней, тыльной стороной ладони откинув одну из тканей. Его высокое, рельефное тело заполнило тесное пространство, мышцы его руки напряглись, когда он придержал гобелен. Его глаза сверкали из-за черной маски с длинным клювом, которую он, должно быть, подобрал из кучи костюмов, относящихся к древним Праздникам Жнеца. Сквозь прорези его взгляд лил зеленый свет в хранилище, эти радужки были самого цвета зависти и озорства.

Поэт стоял там, преграждая мне выход. Так же, как я заманила его в запертую комнату, теперь он загнал меня в угол.

Да. Мы поймали друг друга в ловушку.

Этим и объяснялся изгиб его губ под маской. Эти запретные губы, заряженные бесстыдными словами, которые он мог обрушить на меня в любой момент.

Я приготовилась. Затем передумала и перестала ждать.

— Я ожидала тебя, — призналась я.

— О? — поинтересовался шут, все еще придерживая гобелен на весу. — Судя по твоему маленькому следу из хлебных крошек, я бы подумал, что ты ожидаешь другого посетителя.

Поскольку я знала, кого он имеет в виду, мои губы скривились.

— Никогда.

— Правда? Если бы он не был ледяным, я бы сказал, что принц довольно горяч.

— И все же он не тот, кто искушает меня. Только один мужчина делает это.

— Хм. Ему повезло, он доживет до следующего дня. Мне было бы жаль тратить такую привлекательную подвязку на того, кто выглядит так, словно за всю свою жизнь не снял ни единого лоскутка ткани с тела своей победы.

— Будь уверен, ты обманул, погубил и сжег меня на всю вечность.

— Какая проза, — задумчиво произнес шут. — Ради твоего же блага, лучше бы это оказалось фактом, а не вымыслом.