Пламя

Джинни могла бы предложить убежище, но пересечение границ королевства в Сезон, откуда Бриар была изгнана, стало бы ебучей катастрофой. Осень выселила принцессу за пределы замка, а не за свои границы, в отличие от Весны, которая сделала именно это. Нарушение этого приказа не понравилось бы Бэзилу и Фатиме, что обернулось бы катастрофой, если мы хотели заключить с ними перемирие.

Бриар была слишком умна, чтобы действовать предсказуемо, а тем более — безрассудно. Если я хорошо знал свою колючку, она чувствовала ответственность за судьбы всех, кто ее окружал. Даже если предположить, что Бриар избежала бы весеннего суда, она все равно не стала бы ставить нашу кампанию под угрозу, не говоря уже о том, чтобы тащить за собой Элиота и Каденс, которых их родной Сезон теперь считал предателями. Не поставила бы Бриар и Джинни в положение соучастницы, независимо от того, какой богатый опыт в государственных изменах имела эта пожилая женщина — и насколько ей было бы насрать на ужасные последствия.

Нет, совесть Бриар не позволила бы ничего подобного; следовательно, она находилась в Осени, ведь эта нация текла по ее венам, словно жизненная сила. Она бы отправилась куда-то, окутанное природой. Куда-то, что связано с писаным словом. В место, куда никто другой не осмелился бы пойти.

Нахлынувшая гордость за ее изобретательность столкнулась с несколькими раздражающими эмоциями. Мои кулаки сжались, когда я поддался новому витку одержимости: чем дольше она от меня ускользала, тем жестче становились эти порывы. О, но моя сладкая колючка заплатит за то, что заставила своего шута страдать.

Когда я найду ее, принцессе лучше быть целой и невредимой. Если же нет, я разорву в клочья любого, кто к ней прикоснулся, и заставлю их умолять о смерти. А если же с ней все в порядке, я направлю свою месть на нее саму: привяжу эту женщину дюжиной алых лент и заставлю ее спину так сильно выгнуться над матрасом, что кровь прильет к голове. Я воплощу свой последний эротический сон в реальность; я выебу ее так основательно и заставлю кончать так неистово, что она будет чувствовать меня внутри при каждом своем движении. С того самого момента принцесса не познает никаких иных ощущений, кроме первобытного, горячего блаженства.

Давление в висках нарастало, а по горлу проскрежетало рычание, но пока я сдерживался, отказывая себе в звуке ее имени, меня осенила мысль. Я вспомнил стих, который читал Нику — тот самый, из книжной серии Бриар. Он был о правительнице, которая потерпела крах, а затем пришла к власти, но в промежутке она выжидала, живя среди сказочных деревьев и превратив это место в свой собственный импровизированный замок.

В глуши священной воцарится она. В тайных деревьях — ее сторона…

Я порылся в памяти, возвращаясь к первой ночи на балконе Бриар, незадолго до того, как я подарил ей тот сногсшибательный оргазм. Моя колючка рассказывала о географии Осени, упоминая место, куда никто не отваживался заходить. Край, рожденный из преданий и мифов, словно страницы мрачной сказки, похожей на те, что она так любила читать. Анклав, имеющий историческое значение. Заброшенное место.

Мое сердце заколотилось, как от ударной волны. Я схватил одеяла и смял их в кулаках.

И тогда я понял. Я, блядь, понял, где ее искать.

10

Бриар

В детстве я обожала играть в прятки. Азарт от возможности скрыться где-нибудь, радостное волнение, когда забиваешься в тайную нишу, и утешительное осознание того, что я в безопасности, в каком бы укрытии ни находилась. Поскольку родители подыгрывали мне и шли искать, я любила бросать им вызов и перехитрять их, уверенная в том, что те, кому я небезразлична, всегда меня найдут.

Словно во время ночных экспедиций по коридорам, когда мы исследовали лабиринты замковых переходов, я наслаждалась тем, что терялась, а затем находилась. Какое-то время эти воспоминания сопровождались скорбью, но теперь, в этом скрытом от глаз лесу, я с радостью принимала их.

Сгорбившись, стоя коленями в грязи, я закрыла глаза и позволила видениям окутать меня: отец настоял бы на том, чтобы мы исследовали каждую нору в этих местах, матушка оценила бы предания и историю, Нику пришел бы в трепет от разноцветных листьев, а…

И трещина расширилась от моей груди до самых краев моего существа, но я позволила тоске завладеть мной, как позволяла последние три месяца. Я отдалась каждому яркому ощущению, которое сопровождало мысли о нем.

Я скучаю по тебе. Ты нужен мне. Я не могу это контролировать и не хочу. Приди ко мне. Но, пожалуйста, держись подальше.

Ради него я буду чувствовать боль не меньше, чем желание; ради него я выдержу каждую из существующих темных и светлых эмоций, и ради него я буду носить тысячу шрамов.

Ветерок просочился сквозь подлесок и зашуршал выбившейся из косы прядью моих волос; вместе с насыщенными древесными пряностями я вдохнула аромат янтаря и ветивера — запахи, которыми пропитался его гардероб. Мужская квинтэссенция греха и остроумия. О Сезоны, как же я обожаю его запах.

Наконец мои глаза открылись, и с воспрянувшим духом я вновь оглядела окрестности. Туман вился сквозь узловатые ветви дубов и деревьев тупело, колонны которых поднимались высоко, как башни, а некоторые пронзали облака; оливковый мох аккуратно покрывал стволы, а плотные навесы из оранжевых, бордовых и нефритовых листьев дрожали над головой.

История утверждала, что именно здесь впервые зародились сказки и басни. У каждой такой зловещей или мистической истории истоки находились именно в этом месте, и от жуткого до очаровательного — все начиналось в этом лесу. За каждым углом дикая природа могла быть потрясающей или жестокой, заслуживающей доверия или коварной.

Всемогущие Сезоны были божествами нашего континента, они обладали собственной необъяснимой силой и таинственной божественностью, и этот пейзаж не был исключением — он имел собственный разум, решая, кому позволено остаться, а кого необходимо истребить.

Пока все шло хорошо. Суть заключалась в том, что в этот анклав больше никто не отваживался заходить — уже много веков, не считая отчаявшихся душ или искателей приключений, охотящихся за утерянной магией. Я относилась к первой категории.