Страница 48 из 56
Глава 26. Доказательства вины
Глава 26. Доказательства вины
— Прижмитесь к бронированной стене, Вера Николаевна, гидравлический засов срезают термическим копьем снаружи! — кричит начальник службы безопасности банка через переговорное устройство, когда стальные плиты депозитария вздрагивают от глухого взрыва.
Грохот бьет по ушам. Потолочные плафоны мигают аварийным оранжевым светом. В воздухе поднимается едкая вонь горелого сплава и пороховой гари.
— Анна, прячьте дипломат под смотровой стол! — командую я, прижимая локоть к ноющему послеоперационному шву.
— Вы думаете, они пришли за золотом банка? — адвокат судорожно запихивает папку с личным делом отца в глубь металлической ниши.
— Банковское золото их не интересует, Анна. Нападавшим нужны расписки четвертого роддома. И признание моего отца о покупке спермы донора Д-882.
Скрежет металла заглушает сирену. Круглый многотонный люк хранилища с визгом подается вперед, вываливаясь на гранитные плиты пола. Клубы серого дыма затягивают пролом.
В образовавшуюся брешь ступают трое мужчин в черной тактической экипировке без опознавательных знаков. В руках ведущего — короткий штурмовой автомат с глушителем.
— Опустите оружие, — выхожу на середину зала, расправляя плечи. — Служба инкассации уже перекрыла выезды на набережную.
Мужчина впереди срывает с лица плотную балаклаву.
Под маской открывается худощавое лицо Вадима — бывшего главного юриста холдинга. На щеке багровеет свежий ожог от выплеснутого Мишей горячего шоколада. Глаза горят безумной лихорадкой.
— Думали, меня закрыли в изоляторе, Вера Николаевна? — сипит он, сплевывая на пол горькую слюну. — Ваш муж Андрей внес за меня залог час назад. Лично.
— Андрей?.. — адвокат Анна бледнеет, поднимаясь из-за стола.
— Мой бывший супруг отрабатывает свое спасение, — усмехаюсь холодно, глядя Вадиму прямо в зрачки. — Он обещал тебе оригиналы архива отца в обмен на бегство за границу?
— Он обещал мне мою долю девелоперского проекта! — рявкает Вадим, взводя затвор. — Отдавай дипломат с делом номер четыре! Живо!
— Забирай, — роняю сухо, указывая подбородком на стол. — Только бумаги там пустые.
— В смысле пустые?!
— Николай Петрович Захаров продублировал все акты в электронную базу генеральной прокуратуры за шесть часов до своей смерти в Цюрихе, Вадим. Ты держишь в руках бесполезную макулатуру. Твой арест — вопрос десяти минут.
— Сука! — юрист делает шаг вперед, поднимая ствол на уровень моей груди. — Ты блефуешь! Твой отец всю жизнь прятал эти проводки от налоговой!
— Мой отец защищал своих внуков, — делаю шаг навстречу дулу, игнорируя вспышку боли в крестце. — Стреляй, Вадим. На камерах депозитария ведется прямая трансляция в следственный комитет. Сорокин зафиксирует выстрел. Высшая мера наказания.
Пальцы Вадима на спусковом крючке заметно вздрагивают. Он нервно оглядывается на своих бойцов:
— Хватайте кейс! Уходим через технический коллектор!
Один из наемников сгребает дипломат с пожелтевшими листами, и боевики бросаются обратно в пробитый лаз.
— Вера Николаевна, вы с ума сошли?! — Анна Романовна падает на колени, хватаясь за сердце. — Он мог выстрелить в упор!
— Не мог, — выдыхаю через нос, доставая из внутреннего кармана пальто тонкую флешку и сложенное вчетверо рукописное письмо отца. — Вадим всегда был трусом. Настоящие доказательства здесь.
— Вы подсунули ему пустые бланки клиники?
— Я отдала ему черновики финансового аудита десятилетней давности. А теперь поднимайтесь, Анна. Нас ждет управление внутренних дел.
Спустя сорок минут бронированный седан под вой сирен сопровождения въезжает во внутренний двор городского следственного управления.
В кабинете следователя Сорокина пахнет остывшим крепким кофе и сырой верхней одеждой.
За железным столом сидит Андрей.
На муже надет дорогой кашемировый джемпер, волосы гладко причесаны, на щеках играет нервный румянец. Он пьет чай из граненого стакана в мельхиоровом подстаканнике. Рядом лежит постановление об освобождении под подписку о невыезде.
Увидев меня на пороге, Андрей вскакивает со стула, натягивая дежурную виноватую улыбку:
— Верочка!.. Слава богу, ты цела! Мне звонили из службы безопасности банка, сообщили о нападении на депозитарий!
— Садись на место, Андрей, — мой голос звучит как скрип могильной плиты.
Он медленно оседает обратно, растерянно моргая карими глазами:
— Вера, я оформил отказ от всех имущественных претензий, Анна подтвердит... Я чист перед семьей...
— Ты внес залог за юриста Вадима полтора часа назад, — бросаю на стол перед следователем флешку и рукописный оригинал соглашения с моим отцом. — Передал ему план подземных коммуникаций банка.
Лицо Андрея мгновенно деревенеет. Улыбка сползает, обнажая серую маску животного страха.
— Вера... я хотел вернуть документы... я хотел уничтожить компромат ради спокойствия Миши и Павлика...
— Не смей произносить имена моих сыновей своими грязными губами, — подхожу к столу, опираясь кулаками о металлическую столешницу. — Десять лет назад ты продал моего живого Павлика в деревню за тридцать тысяч долларов. Но ты скрыл главное, дорогой.
Капитан Сорокин поднимает тяжелый взгляд от протокола:
— О чем идет речь, гражданка Ефремова?
— О биологическом отцовстве, капитан, — разворачиваю к Андрею лабораторное приложение к делу номер четыре. — Читай вслух, Андрей. Вторую строку снизу.
Муж судорожно впивается глазами в гербовый бланк института репродукции. Губы его начинают мелко, мерзко трястись:
— «Протокол экстракорпорального оплодотворения ооцитов гражданки Ефремовой В.Н. биоматериалом стороннего анонимного донора шифра Д-882 в связи с врожденной необратимой азооспермией гражданина Ефремова А.С.»...
— Ты знал об этом двенадцать лет, — чеканю каждое слово, заглядывая в его остекленевшие зрачки. — Знал до того, мы пошли под венец.
— Вера... послушай меня... — начинает он задыхаться, хватаясь пальцами за ворот джемпера. — Твой отец поставил это условие! Он сказал: «Моя дочь выйдет замуж за успешного человека, родит наследников холдинга, а ты получишь доли в строительном филиале»! Я пошел на эту процедуру ради нашей любви!
— Ради любви к чужим деньгам, Андрей. Ты имитировал идеального отца. Учил Мишу осторожности за шахматной доской. А сам получал ежемесячную ренту за молчание о своем абсолютном бесплодии.