Ртутные сердца

Эпилог

Игнацио дель Иалд

Всю жизнь я жаждал творить с нуля, создавать совершенные миры картин: портреты, где свет сражается с тенью так самоотверженно, что чем дольше смотришь, тем больше открываешь деталей и убеждаешься – глаза следят за тобой; колдовские сады, где черно-алые розы хочется сорвать и, только протянув руку, вспоминаешь, что это лишь картина; дворцы морских царей, полные золота, изумрудов и жемчужин, – подойди слишком близко, и захлебнешься в бесконечном океане. Но всякий раз, стоило мне взять в руки краски и кисти, получалось только повторять – те же мазки, те же цвета, те же сюжеты, те же линии. Чем больше яда я подмешивал в свои краски – с юности понял, что это делает мои копии прекрасней, – тем лучше у меня выходило подражать даже признанным мастерам, что уж говорить о юных художниках, уже мечтающих запомниться всему миру – для этого просто надо умереть молодыми, на пике славы; прослыть непризнанными гениями.

Умирать я не планировал, но.. я завидовал им. Всем, от мала до велика, страшной черной завистью, от которой, говорила матушка, почернели мои волосы и поблекли глаза, скулы сделались хищными, а ногти на ногах – почти звериными; другие же твердили, что я расту, мужаю, и с каждым новым годом прожитой, казалось тогда, тщетно жизни, я убеждался: выход есть. Могут же жалкие сифилитики получать удовольствие в постели. Так почему я должен страдать? Почему должен терпеть свору юных заносчивых художников, понимать, что я в сто крат лучше их, и все равно завидовать, завидовать, завидовать до чернеющих пальцев, до слюны на губах!

Но скоро вся эта свора, как мухи над гниющим трупом – где же они сейчас когда я гнию больше всего почему не слетаются ко мне и не одаривают своими талантами скорее скорее я жажду высосать из вас все до последней капли, – стала кружиться подле меня: коллекционер, верещали они, у вас чудесный вкус, купите мою картину, это будет большой честью! А имели в виду – мне не на что жить, слишком долго я грезил о кормящих рот и набивающих кошелек мечтах, помогите, я нарисую для вас что угодно! И я милостиво покупал – за хорошую цену, а потом запирался в комнате с большими окнами – матушка давно умерла, особняк был только моим и Софи, моей дорогой предательницы предательницы предательницы жены, и копировал, повторял мазок за мазком, пробуя все новые яды. Вывешивал готовые полотна на стенах особняка, выдавая за оригиналы, и гости твердили: «Ах, как прелестно!» – да только все отмечали тусклый взгляд портретов и гибельную зелень пейзажей, каждому второму казалось, что картины высасывают из них силы. Тогда гости спешили удалиться. Иные художники узнавали о моем маленьком увлечении, просили разговора один на один, скандалили, требовали компенсаций и кончали плохо, с бледными лицами и раздутыми животами: от яда или бледного металла – к чему миру носить красных от гордыни индюков? Софи, моя милая Софи, которую я полюбил не за деньги и не за милое личико, а за ее умение творить прекрасное, полушепотом возражала: в чем-то они правы. Как я мог не начать завидовать ей? Думал, она излечит меня; думал, ее умение общаться с самим искусством – целебная мазь для моей покрытой язвами неудач души. Думал – я смогу питаться ее талантом, как паразит: он был столь велик, что, целуя Софи, я чувствовал сладость на губах. Но..

Не помню, где я впервые услышал о колдовстве: был ли то разговор двух пьянчуг, или это спорили философы, а может, ниспосланные мне темные духи? Помню только: в тот день обошел все книжные лавки Венеции – был даже у старого Исфахняна предателя предателя предателя еще одного предателя моей абсолютной власти морской – и купил все, что сумел найти; еще больше заказал и получил в ближайшие недели. Ночами вместо того, чтобы греть нежное тело Софи – почему оно не гнило как теперь гниет мое ведь она это заслужила предательница предательница предательница – читал, пока не засыпал прямо над книгами, а на следующий день продолжал, и так от рассвета до заката; закутавшись в бесформенный балахон, я ходил по самым темным местам и выведывал, вынюхивал все о колдовстве и творцах заклинаний. Тогда-то и узнал о татуировке – змея с головой льва. Тогда-то и сделал ее, стерпев боль. Тогда-то и почувствовал нечто новое: будто кровь забурлила с иной силой, будто мир заговорил со мной иными словами – и после долгих лет молчания я наконец смог отвечать.

Софи ничего не сказала тогда. Зато сказала потом. Сказала и обрекла себя так ей и нужно нет Софи помоги хотя бы ты раз наша дочь бросила меня и не сделала мою жизнь совершенной послушай вернись ко мне из мира загробного заклинаю!

Я стал лучше повторять. Но так и не научился творить – не видя образца, ронял кисти. Пальцы не слушались. Зато голос мой стал звучней, властней; я научился маленьким заклинаниям и, штудируя те же книги по второму кругу – татуировка в эти моменты жгла, – наконец-то понял суть написанного, больше не спрятанную за аллегориями алхимических свадеб. Нет глупец как ты не понимаешь теперь что ничего так и не постиг что вся правда оказалась ложью и ты сам водил себя за нос ты стареющий бездетный творец ты я ты я ты я..