Страница 50 из 62
Как мог я так разгневаться на странника Валентина! Как мог принять его игру за.. предательство, а не мастерство фокусника, хранящего ящик с двойным дном, да не один, а несколько – ведь этого требует ремесло! Покинув мою милую Софи, я, раскаявшийся, – все внутри жгло, может, правы святые отцы в своих откровениях и не так надуманны их рассказы об украденных грушах и пустынных искушениях? – бежал по городу, останавливал каждого второго в восточном костюме и извинялся, извинялся, бесконечно извинялся. Я думал, что потерял его, странника Валентина, и план, возможный без всякого колдовства – план, о котором мы уже условились с Софи! – провалился. Я бы просил семейство Исфахнянов, да только тот, кто согласился помочь нам, предупредил меня: иноземцев, пусть и христиан, быть не должно, законы – даже призванные обойти иные законы! – прописаны извилисто, лучше соблюсти старые правила. От одного мавра я получил плевок в лицо – слюна словно ядовитая; от второго – невнятное бормотание; от султана в ярко-желтом тюрбане – только потерянный взгляд и неловкое похлопывание по плечу; от восточного звездочета, вошедшего в роль, – поток невнятных предсказаний: страшно было слушать их, вдруг сбудутся! И, уже отчаявшийся, я побрел в сторону дома. Все пропало! Так думал я, пока не обратил внимания на прислонившегося к холодной стене около книжных рядов Сан-Марко бездомного, озябшего, обхватившего руками собственные плечи, – и бездомный этот оказался странником Валентином. Как не узнал я его! Тут же упал на колени, схватил за подол испачканного одеяния, как хватают умалишенные святых и тех, кто ими притворяются, – исцели нас, исцели нас! – и на одном дыхании сказал:
— Валентин, простите меня, я сделал страшную вещь, я не имел права вас выгонять, потому что все получилось, потому что моя милая Софи свободна благодаря вам! Прошу вас, вернитесь в мой дом и исполните последнюю мою просьбу – мне больше не важно, какие у вас дела с дель Иалдом, главное, что мы с Софи..
Он остановил меня жестом и улыбкой, которую я никак не ожидал увидеть на его лице. Достал тетрадь и записал:
— Не стоит извинений, Валентино. Вы юны – ваше право принимать необдуманные решения. Вы и так были слишком добры ко мне. Но нет, я больше не вернусь ни в ваш дом, ни в какой-либо еще. – Он перевернул страницу. – Мое странствие подходит к концу. И вместе с ним, надеюсь, подойдут и чужие.
После небольшой паузы странник Валентин дописал:
— Он бы согласился.
Указал рукой на двери запертой – теперь надолго, но не навсегда, нет! – лавки моего старого Исфахняна.
— О чем вы успели поговорить с ним? – Я сел рядом. Вздрогнул от холода камней. Карнавал проносился мимо – а мы смотрели не на него, а сквозь. Каждый думал о своем.
— О любви и знании, – написал странник Валентин. – О втором больше, чем о первом.
— И что же вы будете делать теперь? Куда отправитесь? Или.. оставайтесь в нашем городе! Вы человек мудрый, даже если забыть обо всех колдовских фокусах, я помогу вам, у меня остались связи, да и семья Исфахнянов..
— Не стоит, Валентино. – Сначала он взял меня за руку – ладонь грубая, холодная, – потом сделал эту запись: – Этого не было в условиях нашей сделки. К тому же дома у меня уже никогда не будет.
— Я так оскорбил вас своими словами? – Снова почувствовал, как жжется раскаяние.
— Нет, – записал он в тетради и полез куда-то во внутренние карманы одеяния. Извлек свернутую бумажку. – Не вы, Валентино. Всего-навсего темный демиург. Бросьте винить себя – и возьмите это. Мы обязаны завершить сделку.
Я взял бумажку. Развернул и увидел нужный адрес. Там ждет – страшно поверить! – алхимический эликсир для дель Иалда. Не сразу заметил, как странник Валентин толкнул меня в бок.
— А что до вашей последней просьбы, – увидел я запись в тетради. – Говорите же. Не томите.
И я сказал. А странник Валентин только улыбнулся. Так и разошлись, потерявшись в карнавале: интересно, поддастся ли он его соблазнам, позволит ли себе побыть живым человеком хоть немного?
Стоя перед зеркалом, я снова смотрю на адрес. Провожу пальцами по написанному, чтобы удостовериться в реальности слов. Я бы и не поверил в них неделю назад; не поверил бы, если бы не видел заколдованные глаза Софи, не передавал волшебные письма, не спешил на встречу со старым алхимиком. И мне все еще стыдно перед странником Валентином! Сколько раз успел я оклеветать его в уме, наделив хитростью и расчетливостью, сколько раз просил его об одолжениях, в то же время проклиная, ведь он, казалось в минуты отчаяния, пьет мою кровь подобно целебной пиявке, приносящей больше вреда, чем пользы. Но если бы не странник Валентин.. Нет, не хочу даже думать об этом! Как не поверить после всего произошедшего в знаки судьбы, в роковое волшебство совпадений, в колдовскую силу имен и знания, что разит вернее стали, потому что заточено мудростью тысячелетий?
И теперь я, тень среди теней, таинственный незнакомец среди таинственных незнакомцев, шагаю сквозь карнавальную суету и знаю, что сегодня решится все – либо не решится ничего. Об обоих исходах думать дурно.
Когда-то мы размышляли со старым Исфахняном о природе времени – только истинная суть света пугала и завораживал меня больше. Мы говорили о том, что секрет его, непостоянного, то ускоряющегося, то замедляющегося, – не для мира par excellence, а для каждого из нас в отдельности, – сокрыт где-то в глубокой древности; быть может, замечал мой старый Исфахнян, отхлебнув чая, в одном из папирусов Александрийской библиотеки прятался простой и ясный ответ, погибший в пламени; но, добавлял он после небольшой паузы, каждый потерянный ответ открывает новую дорогу поисков, которые куда важнее самого открытия, ведь они, подобно осликам армянских деревень, – тут он улыбался – тянут историю вперед. Исчезает движение – исчезает и жизнь. Я думаю о природе времени сейчас, когда долгая дорога – площади, карнавальные гуляки, мостики над каналами, обшарпанные фасады домов и все еще пылающая огнем в зимнем солнечном свете черепица крыш – пролетает за жалкое мгновение. Но небесные светила движутся с той же скоростью, с той же скоростью плывут и гондолы – что-то изменилось внутри меня. Нет, мне не открыть тайну времени – пусть это сделает кто-то другой; и тайна света, видимо, тоже мне неподвластна. Объяснить бы себе сперва любовь и свободу – пока они кажутся неуловимыми тенями, пляшущими далеко за горизонтом, в землях под властью псоглавцев и чудищ с пастями в животах.