Харам

Когда она крикнула во второй раз, он понял, что она не побежала за ним следом, а по-прежнему стоит там, где стояла. У крайних деревьев, где тропа уходила в лес, он остановился и обернулся. Женщина смотрела в его сторону, но солнечных зайчиков в ее глазах с этого расстояния уже было не разглядеть. Билял стоял рядом и не пытался ни вырваться, ни сбежать. Он как будто вообще потерял интерес ко всему на свете и просто смотрел перед собой.

— Ты же не бросишь друга?

Шумела вода, и женщине приходилось кричать, чтобы Джамбулат ее услышал.

— Ты должен вернуться. Я покажу тебе черный огонь. Там, у костра, тебя ждут новые друзья. Они очень хотят услышать твою историю. И я покажу тебе рыб. Огромных черных сомов с белыми пузами и длиннющими усами. И ты увидишь…

Джамбулат еще раз посмотрел на Биляла. Отвернулся и снова побежал.

— Только попробуй кому-нибудь рассказать! Съем! — услышал он уже в лесу и побежал еще и еще быстрее.

Через полчаса он собирал орехи в гнутую железную чашку, которую дал ему дед. Орехи были зеленые и мазались йодом. На глаза наворачивались слезы. Потом, отдав орехи деду, Джамбулат пойдет за дом и разрыдается от страха и от бессилия перед этим страхом. Только попробуй… А ночью ему приснится сон, в котором они с Билялом снова идут по лесу.

— Никто ничего не узнает, если только ты сам не расскажешь. — Билял будет слегка шепелявить и, не раздвигая веток, проходить сквозь них. — А за меня даже не переживай. Теперь я лучше всех умею хранить секреты.

Шестьдесят восемь… Шестьдесят девять… К черту карты. Нужно завязывать, пока без штанов не остался. Двадцать шесть тысяч за вечер. Ослиная башка. На эти бабки можно было пару дней с путанами в сауне отдыхать.

Полуденное солнце пекло лысину до синих кругов перед глазами. Идея с ревизией казалась все хуже и хуже. Нужно было поручить это дело Ильясу или перенести на завтра. Позвонить из Советской и скомандовать отбой, а самому ехать домой спать.

Можно было… Нужно было… Семьдесят два.

Овцы то шарахались от калитки, как новички-парашютисты перед первым прыжком, то наоборот, вдруг осмелев, норовили выскочить по две или три за раз. Мурадин ставил карандашом черточки на магазинном чеке скорее для порядка, чем для учета. Глаза сами считали овец так же привычно, как очки в преферансе.

— Давай, давай, — скомандовал он Гоше, перекрикивая громкое блеяние.

Тот, кто придумал мысленно считать овец перед сном, точно никогда не считал их вживую. Гоша изо всех сил хватал овец за грязные тулупы, пытаясь выстроить животных в очередь.

— Черный выпрыгнул, — крикнул он Мурадину и кинул в сторону перемахнувшего через загон черного курдючного барана.

Мурадин кивнул и поставил еще одну черточку.

Руки у Гоши тряслись, а рот изогнулся перевернутой подковой. С вечера Мурадин предупредил его, чтобы утром из загона овец не выпускали, но не сказал для чего. «Ревизия, как война, должна начинаться неожиданно», — учил управляющий отделением Ефимов, когда Мурадин работал зоотехником в Советской. Слова запомнились в основном потому, что Мурадин сам пал жертвой той войны, не сумев объяснить Ефимову недостачу шести тонн комбикорма. Хотя, с другой стороны, благодаря ревизии, сейчас он считал своих овец, а не совхозных.

— Сто двадцать шесть, — сказал Мурадин, когда последний баран, которого Гоша долго гонял по базу[3], направляя к калитке, наконец, сообразил, что от него хотят.

— Опять не хватает? — опасливо поинтересовался работник.

— Двух. В минус работаешь, братан.

На деле овец было сто тридцать две, но нужно было отбивать вчерашний проигрыш. Мурадин достал из кармана пачку тысячных купюр, отсчитал четыре (десять обещанных минус штраф по три за овцу) и протянул деньги Гоше.

— Спасибо, Мурадин Давыд… Давид…

Мурадин махнул рукой — хватит коверкать имя отца.

— Не за что. Смотри, сильно не нажирайся, а то опять больно падать начнешь.

Гоша натужно заулыбался и попятился назад, как паж, уступающий дорогу императору.

В принципе, хватило бы и двух тысяч. Аслан вообще не платил ему ничего — покупал в конце месяца два журнала с порнушкой, и Гоша был счастлив до онемения пальцев, но Гоша очень старался в этом месяце, и это нужно было отметить. И вообще он был полезный парень, Аслан сглупил, когда поставил его на кон. Немного туповатый, немного ленивый — но определенно полезный. Мурадин даже когда-то думал его женить на одной потаскушке из Прогресса. Катя или Наташа — уже хрен вспомнишь. Идея появилась, когда Гаджи рассказал про своего прадеда, у которого много лет работали два русских пленных.

— Он их любил как братьев. Сакли[4] построил, коров дал. Плакал с ними, когда они домой хотели. Жен им нашел. А потом, когда пошли дети — воровал детей и продавал туркам. Отличный бакшиш выходил.

Торговать детьми Мурадин в то время не собирался. Уголовный кодекс и все такое. Но сама идея так круто поменять жизнь Гоше и этой, как ее… ну не важно, запала в душу. Случить их как баранов и посмотреть, что из этого получится. Сама идея очень тогда понравилась Мурадину.

Когда-то под деревом на месте стола лежали четыре бревна, сложенных квадратом. Бревна были достаточно длинными, чтобы на них могли уместиться все, кто не мог долго стоять на ногах. Орехи тогда складывали в центре квадрата, прямо на землю, и каждый брал себе один, по оставшимся становилось ясно, сколько людей не хватает. Сходились не реже, чем шесть раз в год по разным поводам: рождения, свадьбы, похороны, кому и когда пасти стадо. Всегда собирались здесь и всегда под «председательством» Хазрета. В шутку соседи иногда называли его «вождем». В последнее время Хазрету было не до шуток.

Соседи продолжали подходить и после того, как он отправил домой внука. Молчаливые и угрюмые. Зачем их позвал Хазрет, всем было ясно. Последним подошел мертвый Магомед. Он не стал садиться, а остановился в сторонке, под орехом, как будто упершись плечом в ствол.

Пять орехов остались на столе: Аслан поехал в больницу к сестре, Ахмеда и Хусейна не отпустили с работы, Казбеку и Мурату не смогли дозвониться. Хазрет отодвинул в сторону коробку с шахматами и поднял правую руку, прося тишины. Раньше он вставал на ноги, когда хотел сказать, но на девятом десятке одновременно стоять, думать и говорить было трудно.