Харам

Дорога была покрыта толстым слоем пыли, и из-под ног кинематографично поднимались серые облачка. Когда болеешь, начинаешь замечать мелочи, на которые никогда бы не обратил внимание. Рассыпанное по обочине зерно, ласточки, ныряющие под провода, матовые стекла в строящейся мечети. Небо. Пустое синее небо.

Мужчины под орехом замолчали, когда она приблизилась, и снова заговорили, только когда она прошла мимо. Из соседей с ней здоровался только Нальбий, мальчишка Диевых, и он был единственным, кто смотрел на нее, как на женщину, а не как на коровью лепешку. Серый Ильяс провожал гаденькой улыбкой до самой калитки. Два года назад его родители приходили свататься, и он не простил отказа. Он не мог не видеть, как она ослабла и похудела, и, в отличие от врачей, точно знал, отчего. Аул был слишком тесен для больших секретов.

Пройдя улицу от начала до конца, она оказалась перед домом, где родилось презрение. По злой иронии судьбы, в этом же доме восемнадцатью годами ранее родилась и она сама. Зурида поднялась по порожкам крыльца и потянула за дверную ручку. Так обыденно и так привычно, как будто она только что вышла из дома и тут же вернулась. Вспомнила, что забыла что-то вроде денег на проезд. Что-то вроде сменной обуви или родительского благословения.

— Мама? — крикнула Зурида с порога.

Никто не ответил. Справа на вешалке висел грязный синий халат для работы во дворе и хиджаб. После смерти отца мама выходила на улицу только с закрытым лицом. Под лавкой стояли перемазанные в коровьем навозе галоши, а из большой комнаты раздавались звуки работающего телевизора.

Отец запретил Зуриде заходить в дом, и она стояла перед раскрытой дверью, как ждущая приглашения нечисть перед проведенной мелом чертой. Не из уважения к отцу (после Большого Скандала отец превратился в полоумного старика), а из жалости к маме, чтущей его память. Еще один Большой Скандал или несколько скандалов помельче превратят ее из фигуральной тени в реальную.

— Мама! — позвала Зурида громче.

Из комнаты поверх телевизионного шума донеслись усталые шаркающие шаги. Минувший год состарил ее лет на десять. Смерть отца, операция на груди по удалению опухоли. Как будто Всевышний выставил ей счет за счастье прожитых лет, накрутив огромные проценты. Она остановилась в дверях большой комнаты и мимо Зуриды посмотрела через открытую дверь во двор. С такой дистанции она не встречала ни одних гостей, даже контролеров из электросетей. Тощие, слегка дрожащие пальцы затянули углы платка под подбородком.

— Привет.

Мама, как обычно, не ответила и продолжала смотреть во двор взглядом, которым в прежние годы провожала своих коров в последний путь на мясокомбинат. Зурида протянула ей пакет и конверт.

— Держи. Фатима передавала. Деньги и вещи.

Обычно при упоминании сестры мама немного смягчалась и произносила что-нибудь вроде «моя девочка» или «храни ее Всевышний». Черта между Зуридой и Фатимой существовала всегда, но до того, как Зурида познакомилась с Казбеком, черта была чем-то вроде разметки на дороге, а теперь превратилась в горную пропасть. На этот раз мама, кажется, решила играть в молчанку до конца.

Зурида потянулась и положила вещи на тумбочку под вешалкой.

— Я опять была у врача. Мне советуют лечь в больницу. Без диагноза. Я говорила тебе про волосы? А про зубы? Смотри. — Зурида открыла рот и покачала пальцами верхние резцы.

Мама продолжала смотреть во двор, как будто ничего не видела и не слышала.

— Мама!

Она молчала.

Одна нога в могиле, а другая — на банановой кожуре.

— Мама! Молоко превратилось в гной с кровяными прожилками. Я кормлю ребенка кашами, от которых его обсыпает. И все это только потому, что я вышла замуж за человека, который почему-то не понравился отцу. Причем просто не понравился. Безо всяких причин. И все это три года назад. Тебе не кажется, что это слишком? А? Нет, серьезно. Просто ответь.

Зурида переступила порог. Лицо мамы вытянулось, и край косынки под подбородком мелко задрожал, как будто ее обдало холодом. Мама отступила на два шага и села на табуретку. По-прежнему молча.

— Мне нужен Ахмед. Скажи мне, как его найти.

Загорелые цыплячьи пальцы теребили край халата. Губы вытянулись в тонкую, мелко дрожащую, упрямую нитку. Он все равно сожрет тебя, Зурида. Он любит тухленькое.

Молчание. Упрямое животное молчание.

— Ладно, — она отступила обратно за порог, — я пойду. Когда меня будут хоронить, ты вспомнишь вот этот самый момент. Этот наш с тобой разговор. Надеюсь, что вспомнишь. Вспомнишь, что я просила тебя помочь, а ты молчала. И кто-нибудь обязательно спросит тебя, отчего умерла твоя дочь.

Зурида разрыдалась, хлопнула дверью и спустилась по ступенькам вниз.

Три ложки смеси на сто пятьдесят миллиграмм воды. Больше не нужно звонить Зуриде или читать инструкцию на банке, он помнит все твердо, как наставления деда. «Переломил ружье, вставил патроны, закрыл ружье». Накрутил соску, взболтал, капнул две капли себе на руку, чтобы не обжечь ребенка. Видел бы дед — предложил бы сменить штаны на юбку.

Казбек отдал бутылочку сыну, потом достал из духовки сковороду. Не торопясь — для подтягивания свистящего ремешка на генераторе было поздно, как и для любых других дел, которыми он засыпался выше крыши. Разве что покормит собаку и подожжет кучу мусора в огороде. Но это позже, когда придет жена.

Жир шумно шкворчал на сковородке, и Казбек прислушивался в ожидании стука в дверь или щелчка замка, когда раздался телефонный звонок.

— Салам алей кум, брат. Как оно?

Где-то рядом с Азаматом громко играла музыка и пьяные голоса, перекрикивая друг друга, орали песни.

— Все хорошо, брат, — ответил Казбек, — все хорошо.

Вторую неделю он не мог закончить культивировать кукурузу. Позавчера пропала овца, которую он так и не нашел. И самое главное, Зурида сохла на глазах. Все хорошо. Просто замечательно.

— Отдыхаешь?

— Да. Отдыхаю, конечно.

Казбек вытер перемазанные в детское питание руки о кухонную тряпку, которая в недавнем прошлом была самой нарядной сорочкой Тимура, и выключил газ. Не по Адату врать товарищу, но если сказать как есть, выйдет еще хуже.

— А у тебя как?

— Да, тоже нормально. В «Провокации» расслабляюсь. Кальян курить собираемся. Два дня назад из Питера вернулся. Семинар был. Зарплату прибавили. Думаю, продать бэху и мерс взять. Такие дела, брат.